Изабель Вульф - Разлуки и радости Роуз

— Раздражает?

— Да. — Я нажала 1471. — Защита от определителя.

— Позвони на телефонную станцию или в полицию.

— Мне кажется, нельзя — мне же никто не угрожал.

— Если так будет продолжаться, я сам позвоню. Ну ладно, я поехал, воссоединение семейки, — проговорил он, закатив глаза. — Вернусь двадцать восьмого. Ничего, что ты остаешься одна, Роуз?

— У меня все о'кей, — промямлила я. — Спасибо.

— Не забудь закрыть дверь на цепочку.

— Не забуду.

— И поосторожней с телефонными звонками. — Я кивнула, тронутая его откровенной заботой. — Что ж, тогда прощай, любовь моя, — беззаботно произнес он и надел пальто.

Меня словно ножом в живот ударили.

— Что такое, Роуз? Ты в лице переменилась. Что случилось? — повторил он. — Я что-то не то сказал?

— Вообще-то, да.

— Что?

— Просто я… терпеть не могу это выражение.

— Какое?

— Прощай, любовь моя.

— О. — Он был в замешательстве. — Почему?

— Потому что Эд всегда так говорил — прощай, любовь моя. Так и произошло.

Тео взглянул на меня:

— Что ж, тогда просто пожелаю тебе счастливого Рождества, — сказал он и открыл дверь.

— Так уже лучше. Спасибо. И тебе тоже.

После ухода Тео мне почему-то стало не по себе, но к людям же привыкаешь, не так ли? Поэтому я решила немножко прибраться, меня это отвлекает. Разобралась в шкафу — люблю, когда одежда висит по цвету (и по сезону, разумеется), потом ровно расставила туфли. Навела порядок в сумочке, разложив все мелочи по нужным кармашкам, и принялась вылизывать дом. Помыла пол на кухне, пропылесосила в прихожей и на лестнице. Пропылесосила лестничную площадку у спальни Тео и, поскольку его дверь все равно была приоткрыта, решила заодно пройтись у него по ковру. Двигая пылесос в его комнату, я заметила, что он немного прибрался. Вытащил книги из коробок и расставил по полкам, повесил на стены постеры. На стене висела карта звездного неба — словно соединенные ребенком точки головоломки, белые на темно-синем фоне. Я разглядывала созвездия: Большая Медведица, Малый Пес, Телец и Близнецы — я Близнецы по зодиаку. О большинстве созвездий я даже и не слышала: Беллатрикс, Киль, Дельфин, Скульптор, Феникс, Орел и Рысь. Еще на стене висела большая лунная карта. Кратеры усыпали сероватую поверхность, словно лопающиеся пузыри. У них тоже были забавные названия: Океан Бурь, Море Влажности, Море Ясности. Вот только у меня в жизни никак на наступит ясность, подумала я, оглядев его комнату.

Шелковая ночная рубашка все еще выглядывала из-под подушки — бедный парень. Я посмотрела на фотографию в серебряной рамке — наверное, это его жена, догадалась я. Блондинка, очень красивая, безупречный овал лица и потрясающая улыбка. Меня вновь поразило, как же она похожа на Тео, но, в конце концов, нас всех притягивают люди одного и того же физического склада. К моему удивлению, взгляд у нее был не жесткий, а смешливый, будто ее легко рассмешить или обрадовать. Бедняга Тео. Он явно был без ума от нее. Наверное, развод для него стал настоящим адом. Закрыв дверь в его комнату, я спустилась вниз. На автоответчике мигала лампочка — должно быть, шум пылесоса заглушил звонок.

— Роуз, это Генри! — к своему облегчению, услышала я. — Уезжаю в Уилтшир повидаться с родителями. Спасибо, что пригласила меня на бал. Это был… — он замялся, — … особенный вечер. Ты, наверное, знаешь, что Беа звонила, — добавил он с застенчивой усмешкой. — Она супер — такая хохотушка, — и мы договорились вскоре опять увидеться. В общем, желаю тебе счастливого Рождества, несмотря ни на что, и хорошего Нового года. — И он пропел бархатным баритоном: — Веселого, веселого Рождества… — Громко чмокнул воздух — звук был такой, будто в ванной вытащили затычку, — и был таков.

Хочешь не хочешь, а это Рождество будет невеселым, но что я могла изменить? Я правильно сделала, что не поехала в Кент. Дело в том, что — не знаю, зачем я вам это рассказываю, — мне никогда не нравилось проводить там Рождество. Полдня мы торчали в церкви и даже телевизор не смотрели, потому что мои предки не одобряли это занятие. Слушали по радио обращение королевы, потом играл государственный гимн, и всем приходилось вставать! Затем в гости приходили две незамужние тетки моей мамы, но, честно говоря, они были до смерти скучные. Через стену я слышала звенящий смех близняшек и звук их телевизора. Поэтому я просила у родителей разрешения пойти к соседям, и в конце концов они соглашались. «Но только если ты не будешь безобразничать», — говорила мама. Она всегда так говорила: «Только не безобразничай», — каждый раз, когда я отпрашивалась гулять. «Она не безобразничала?» — спрашивала она, забирая меня из гостей. И чужие мамы очень вежливо отвечали: «Нет, что вы. Роуз — золотая девочка».

Вспоминая детство, я понимаю, что они были правы. Я росла тихоней и никогда не хулиганила. Жутко стеснялась высокого роста. Сейчас-то меня это не тревожит, наоборот, даже нравится, но когда я была ребенком, я ненавидела свой рост. И моим родителям будто все время приходилось за меня извиняться, словно они стыдились своей дочери-дылды, которая, как сразу же становилось понятно, вовсе и не была их дочкой. Но когда они брали меня из приюта, они же не догадывались, что я вымахаю под шесть футов к двенадцати годам. Но в любом случае меня не особенно часто приглашали в гости, потому что родители не позволяли мне приводить друзей. Как я уже говорила, мама очень гордилась порядком в доме и не хотела, чтобы мы шумели и «разводили грязь».

По правде говоря — хоть это и жестокая правда, — мне кажется, что мои родители вообще не любили детей. Я даже иногда задумывалась, зачем они меня взяли. С какой стати сорокатрехлетняя пара, бездетная в течение пятнадцати лет, ни с того ни с сего захотела усыновить ребенка? Лишь после их смерти, разбирая вещи, я нашла ответ на свой вопрос. Короче говоря, с Рождеством в Эшфорде у меня связано немного счастливых воспоминаний, поэтому я и предпочитаю праздновать его в Лондоне.

Прошлое Рождество, не в пример этому, было волшебным. Мы с Эдом даже называли его Рождеством Любви — праздновали вдвоем, счастливые, у него дома. Включая радио, я с горечью представила его и его карлицу вдвоем у камина. Внезапно у меня в голове возникла живописная картина: карлица лежит на одном из наших блюд «Веджвуд» со скрученными ручками и ножками, нафаршированная и покрытая медовой глазурью. На ее поросячьей мордочке застыло изумленное выражение, а во рту торчит большое яблоко…

Однажды в городе царя Давида, — протянул хор мальчиков королевского колледжа в Кембридже, — в простом загоне для скота мать уложила младенца в ясли… — Повезло же этому младенцу, подумалось мне. — В ясли вместо колыбели… — Рождественские песни всегда берут меня за живое. В горле застыл знакомый комок. — Нежную мать звали Марией… — Жаль, что моя мать не была нежной. — Иисус Христос, младенец Иисус. — Глаза намокли от жалости к самой себе, и я выключила радио. Чтобы боль утихла, нужно отвлечься, подумала я, пошла в кабинет и занялась работой.