Кассандра Брук - Со всей любовью

Тут он слегка скукожился. Пауза, покашливание. Он начал разглядывать свои пальцы.

«Ну-у, там так много можно увидеть, что я, пожалуй, переночую там».

Ага! Ощущение было такое, будто я наблюдаю, как кролик вылезает из норы.

«Да, конечно, – сказала я ободряюще. – Тогда ты сможешь посетить чудесный собор пораньше, до появления туристов, верно? – Пирс старательно всем своим видом выражал, что не может быть ничего восхитительнее обозрения чудесного собора рано поутру. – А раз ты вернулся сегодня так рано, – продолжала я с улыбкой, – ты ведь можешь уехать прямо сегодня, верно? – Его лицо осторожненько просияло. – Тогда ты, если захочешь, сможешь провести в Толедо две ночи», – заметила я.

Его голова сосредоточенно кивнула. Столько нежданных подарков судьбы! Ему, наверное, почудилось, что настало Рождество.

«Да, пожалуй… Конечно».

«И в этом случае ты сможешь провести массу времени перед полотнами Эль Греко и полюбоваться собором во все магические моменты».

Не знаю точно, решил ли он, что я все так вот и проглотила, или же нет. И не знаю, ждал он или нет, что я скажу: «Послушай, завравшийся сукин сын, почему ты прямо не скажешь, что тебе хочется трахать свою шлюшку утром, днем и вечером?» Уверена, он был к этому готов и прочел бы мне одну из своих проповедей о духовной любви. Ну а так, он без этого обошелся. Рут-Стрелец вела себя с полной безупречностью и непорочностью.

Я продержалась, пока он упаковывал чемодан, а затем выскользнул за дверь с неловким самодовольством. Некоторое время я простояла у окна, глядя на унылую улицу; потом перевела взгляд на наши жуткие картины по стенам, на прозагарную девицу с резиновыми сосками и, наконец, на наши нелюбимые книжные полки, где «Планируйте с Планетами» Линдо теперь прислонялось к чему-то нечитанному из Букеровского списка прошлых лет.

Я взяла черную книжонку мистера Линдо. «Благодарю вас, любезный сэр, – сказала я вслух. – Вы с таким совершенством открыли мне мою истинную натуру, как Стрельца, что я только что отправила моего мужа трахаться с его секс-бомбочкой две ночи, и сделала это со всей любовью и благословениями, которыми одарил меня мой звездный знак».

И я швырнула книжонку через всю комнату, распахнула окно и завопила вслед моему давно скрывшемуся из виду мужу: «Жопа ты фуэвая!»

Конец «Отчета № 4 службы ремонта браков». И конец планирования с планетами.

Не уверена, куда я направилась, но Мадрид, казалось, скользил мимо меня толпами толкающихся привидений. Я повторяла про себя: «Это конец; это конец». И это чуть не стало моим собственным концом, когда, собираясь перейти Гран-виа, я по английской привычке посмотрела вправо, а не влево. На моем лучшем испанском я обозвала перепугавшегося шофера фашистской свиньей и тут же врезалась в тачку, груженную баклажанами. Затем я рухнула на стул кафе на Пласа Майор и не могла из-за слез разглядеть чашку с моим кофе. Я была так расстроена, что словно бы и не замечала людей, которые подходили ко мне и спрашивали, не плохо ли мне. «Да», – отвечала я, и они отходили. Помню, я еще подумала: «Зачем они трудились спрашивать?»

Затем мою руку взял в свои патер и назвал меня «дитя мое» – в этом было какое-то странное утешение. Вперемежку с всхлипываниями и всхлюпываниями я рассказала ему свою историю, а он сказал: «Вы его хорошо знаете?» Я ответила: «Да, и он полное дерьмо». К моему легкому негодованию, он засмеялся. Я женщина большой стойкости, сказал он, «Firmeza, firmeza». Он повторил это слово несколько раз, хлопая моей ладонью по столику. Я не знаю, как сказать по-испански: «А мне какой фуэвый толк от этого?», но некоторый эквивалент все-таки сформулировала, а он опять засмеялся и еще раз хлопнул моей ладонью по столику. «Советую вам, – сказал он, – заставить его взревновать. Найдите себе другого мужчину». Я в изумлении уставилась на него сквозь слезы. «Вы, кажется, священник!» – негодующе воскликнула я. Он расплылся в усмешке. «Да, кажется, но только нет, – ответил он. – Я актер». И тут с другой стороны площади донеслись громкие голоса. Я поглядела туда. В пятидесяти шагах от нас испанские телевизионщики устанавливали камеры и прожектора. Режиссер орал: «Санчо, мы готовы!». Санчо встал, потом наклонился и поцеловал мою руку. «Сеньора, я говорил серьезно. Firmeza. Firmeza. А кроме того, вы красавица». Он выпрямился. Вид у него был очень задушевный. И он был красив. «Я бы предложил вам дать повод вашему супругу для ревности, – сказал он, – но я гомосексуалист».

Он чмокнул меня в щеку и зашагал прочь.

Я оставалась на улицах допоздна – у меня не хватало духа вернуться в квартиру. Я подумала было снять номер в отеле, но у меня не было ни денег, ни кредитной карточки. Ничего. Да и помогло бы это? Отели пронизаны одиночеством. Был у меня настоящий свой дом, подумала я. Дипломаты живут временной жизнью во временных домах; жены – часть обоза.

Когда я все-таки вернулась, в квартире было темно. Во всяком случае на моей подушке не белела покаянная записка Пирса, заверяющая меня, что он меня любит истинно. В порыве гнева я повытаскивала из шкафа все его костюмы, затолкала их в чемодан и выставила его за дверь. Полчаса спустя в дверь позвонили, и дама из дома напротив, кивнув на чемодан, сказала любезно: «По-моему, он ваш». Я забыла, что чемодан был надписан «Пирс Конвей». Я аккуратно повесила костюмы на прежнее место. Затем на меня снизошло вдохновение, и родился на редкость гнусный лимерик, который я решила протелеграфировать ему с утра, если сумею установить, где он остановился. На короткое время это притупило мою тоску, но заснуть я не могла.

Джейнис, есть ли еще такая боль, как сексуальная ревность? Сейчас он с ней в постели, крутилось у меня в голове. И над ними та же луна, которую вижу я, те же звезды, та же летняя ночь. Мысль о них вместе была невыносима: два тела, одно мне знакомое, другое нет, одно я люблю, другое ненавижу. И еще жестокий нюанс, о котором я даже не подозревала: как эротически было воображать их вместе, то, что они проделывали, где он прикасался к ней, а она к нему, дыхание, он познает ее, она познает все, что мне так хорошо известно.

Затем угрызения. Случилось ли бы это, если бы я всегда была верна ему? Может быть, это моя кара.

Пять утра, за окном чуть забрезжило, так что, возможно, я и поспала, сама того не заметив. И поймала себя на том, что повторяю: «Firmeza, firmeza». Воспоминание о патере-актере с гомосексуальными наклонностями даже вызвало у меня смех. Firmesa. Firmeza. Да, именно такой мне и надо быть, верно? Я сварила себе кофе и следила, как утренний свет разливается по домам напротив. О Господи! – подумала я. С минуты на минуту должно было появиться трико.