Кровь, которую мы жаждем. Часть 2 - Монти Джей

Второе — это то, что здесь чисто. Неестественно чисто.

Мой проект все еще занимает все пространство в гостиной, все мои принадлежности нетронуты, но все остальное? Безупречно чисто.

Я сдерживаю улыбку, пытаясь представить, как Тэтчер ходит по моему дому и убирается. Бог знает, что он нашел здесь по пути. Я провожу пальцем по полке на стене, по той, где стоят банки с существами, пропитанными формальдегидом, и когда я поднимаю палец обратно, на нем не остается ни пылинки.

Я даже не знала, что у меня есть пылесборник.

За последние две недели мы с Тэтчером нашли общий язык. Я все еще чувствую, как он эмоционально держит дистанцию, но днем он оставляет дверь в свою комнату открытой. Как-то ночью я допоздна работала над своей паучьей рамой. Он спустился и сел на кресло напротив меня, чтобы почитать.

Мы сидели в тишине, просто существуя в присутствии друг друга в течение нескольких часов.

Его компания — это как тень.

Тихо, незаметно, но ты знаешь, что он рядом.

Мои ботинки стучат о стену, когда я снимаю их и бросаю пальто на диван, прежде чем пройти на кухню, откуда доносится запах настоящей еды, а не замороженных блюд, которые я потребляю.

Когда я прохожу через арку, Тэтчер стоит ко мне спиной, через его плечо перекинуто фиолетовое полотенце для рук, на нем белая рубашка на пуговицах, закатанная до локтей, и стандартные черные брюки. Из колонок играет классическая музыка, и я с благоговением наблюдаю, как он снимает с плиты серебряную сковороду и подбрасывает еду в воздух.

Он оборачивается, показывая боковой профиль своего лица. Клочья его белых волос падают на лоб, всего несколько, и именно эти клочки волос каждый раз меня поражают.

— Ты готовишь? — спрашиваю я, направляясь к холодильнику и пытаясь сделать вид, что не смотрю на него.

Он смотрит на меня через плечо, признавая мое присутствие, прежде чем налить красное вино в кастрюлю, от чего поднимается пар.

— Я фантастически умею готовить все, что требует ножа.

Я беру бутылку воды и ухмыляюсь.

— Должна ли я беспокоиться о том, откуда взялось мясо в этом блюде, Каннибал?

Тэтчер закатывает глаза.

— Человеческие существа отвратительны. Я не прикасаюсь к ним голыми руками, и ты думаешь, что я собираюсь есть их плоть? Какой-то ты сталкер. Ты хоть знаешь меня?

У меня челюсть отпадает.

— Ты придурок!

Улыбка тянется к уголкам его рта, и смех вырывается из моего живота. Он смешной, когда хочет быть смешным. Он теплый, когда не занят убеждением мира в том, что он Джек Фрост.

Я обожаю эту версию Тэтча, ту, которую вижу только я. Я люблю его почти так же сильно, как и ту часть, которая пугает людей.

Он и их кошмар, и моя мечта.

— Кстати, об убийстве людей, — я поднимаюсь на деревянную платформу в центре кухни и сажусь на кухонный островок, скрестив ноги. — Коннер Годфри официально находится в отпуске после своей героической стычки с Имитатором Пондероз Спрингс. Он до сих пор не смог опознать человека в маске, ответственного за повреждение его языка.

— Трагедия, — пробормотал он.

— Я знаю, что Рук уже продан, но веришь ли ты, что Истон — убийца-подражатель?

Тэтчер достает нож из ножницы, переходит к стойке, где нарезает кусочки овощей.

— Ты нет?

— Должна. Ясно, что это он посылает тебе записки, но я просто не знаю, — я пожимаю плечами, отпивая воды. — Я знаю Истона с начальной школы. Он всегда был засранцем, но убийцей? Нет.

— У убийцы много лиц, — его тон безразличен. — Это почти никогда не тот гад в углу. Скорее всего, это будет человек в центре комнаты. Мы — хамелеоны, способные сливаться с толпой и копировать эмоции. Если Истон — Имитатор, то он так эффективно маскируется, что даже ты не веришь в это.

Я знаю, что не должна давить на него, что я должна быть благодарна за то, что он так много показывает себя, даже если этого недостаточно, но я всегда была любопытна по своей природе. Невозможно не хотеть от него большего.

Как сказать кому-то, что ты хочешь знать все? Каждое воспоминание, каждый момент, каждую причуду и привычку, только чтобы быть ближе. Я ревную ко всем тем секундам, которые я не делю с ним.

— Могу я задать тебе вопрос?

— Ты задашь его независимо от того, как я отвечу.

— Возможно, — я откусываю кусочек огурца от салата на острове. — Скольких людей ты убил?

Вопрос звенит в теплом воздухе. Я надеялась, что непринужденная речь отвлечет его от резкого вопроса. Может быть, он даже не заметит, что отвечает.

Но он все замечает.

Меня встречает только звук шипящей сковороды и стук его ножа о деревянную разделочную доску.

Рубит, рубит, рубит.

Когда он останавливается, я ожидаю какого-то сопротивления. Язвительный комментарий или откровенный выпад за то, что я спрашиваю о чем-то настолько личном. Но он просто отщипывает еще одну морковку от пучка и начинает резать снова.

— Семь, — он выдыхает. — По два каждый год с тех пор, как мне исполнилось семнадцать. За исключением этого года, конечно — кое-кто украл мой номер восемь.

Мои щеки пылают, и я благодарна, что он стоит ко мне спиной. Фотография Майкла, оставленного в центре циркового кольца с лезвиями, вонзенными в глазницы, — это то, что я не скоро забуду.

— Семь, — повторяю я, пытаясь осознать, что человек, готовящий передо мной ужин, — это тот самый человек, который способен убить семь человек. Мне должно быть не по себе, это должно меня пугать, но теперь, когда я знаю, я не чувствую к нему никакой разницы.

— Как ты… — я размахиваю руками перед собой, пытаясь найти слова. — Находишь их? Я имею в виду, у тебя есть свой тип или просто любой мужчина?

Проговаривание этих деталей вслух только напоминает мне, насколько странную пару мы составляем. Насколько странным является наш разговор за ужином по сравнению с другими.

Я не уверена, ответит ли он, поделится ли этой частью себя. Я даже не знаю, говорил ли он об этом с кем-то еще. Но он удивляет меня. Он продолжает говорить, пока работает.

— Мой дед, Эдмонд, знал, во что меня превратил отец. Что я могу сделать. Они долгое время пытались, и он, и Мэй, вернуть меня к нормальной жизни. Дать мне стабильную жизнь в надежде, что это изменит неизбежное, но было нанесено слишком много вреда. Генри слишком много мне показал, слишком хорошо меня обучил. Так что… — он тяжело вздохнул,