Анна Дэвис - Такси!

Но чувство неловкости породило обиду, даже злость. Я его не звала — я вообще никого сюда не звала! Как он смеет позволять себе такое? И как смеет Винни давать кому попало мой адрес — знает ведь, какую жизнь я веду и как нуждаюсь в уединении! Господи, только вчера мне проповедь читала, что надо думать и о себе… Это уже не по правилам.

Моргун поскользнулся на оберточной бумаге и чуть не кувыркнулся через коробку с книгами. Я отдернула шторы — неохота, конечно, освещать во всей красе разгром в моей хибаре, но если этого не сделать, он точно что-нибудь сломает. В лучшем случае свои кости. А может, и шею.

Расчистив место на кушетке, я указала на него Моргуну:

— Присаживайся.

Он так и сделал.

Я отнесла бублики на кухню и зарылась в ящик со столовыми приборами в поисках ножа.

— Хорошая квартирка, — сказал Моргун. — Ты только что переехала, да?

Я ничего не ответила — накромсала бублики и сунула их в печь. Главное — сохранять спокойствие и не терять голову.

— Как там у Питера Селлерса в песне? — продолжал Моргун. — «Бэлхем, ворота на юг»…

Так, все. Я ввалилась обратно в комнату, размахивая хлебным ножом.

— О чем ты вообще думал, когда брал у Винни мой адрес? Что, позвонить нельзя?

— Извини. Я хотел сделать тебе сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы!

Моргун не хотел подъезжать прямо к моему дому, чтобы не испортить сюрприз, поэтому припарковал маленькую серебристую «мазду МХ5», спортивную машину с откидным верхом, — он взял ее напрокат на один день — довольно далеко. На сиденье лежали шесть красных роз с длинными стеблями.

— Они без шипов, — сказал Моргун. — Розы теперь вообще без шипов. По крайней мере, такие они продаются.

Прекрасная машина. Прекрасные розы. Я залезла внутрь и положила розы на колени.

— Куда поедем?

Моргун нажал кнопку, и верх машины откинулся.

— Подожди — увидишь.

О господи, опять сюрприз.

Прежде чем мы отправились в путь, Моргуну пришлось свериться с атласом. Я пыталась подсмотреть через его плечо, но он загородил страницу. Потом долго шарил в бардачке в поисках подходящего диска и наконец остановился на «Лунном танце» Ван Моррисона.

Когда мы покатили вниз по Бедфорд-Хилл, мимо двух зашуганных проституток, которые вечно околачивались там, я отметила, с какой завистью они уставились вслед нашей блестящей спортивной машине. На перекрестке пришлось остановиться на красный свет, но вот зажегся зеленый, и Моргун застрял. Взревели гудки, а он, чертыхаясь, возился с передачей и бормотал:

— Не привык к этой машине. Сейчас все налажу.

Ненавижу участь пассажира.

Стритхем, Талс-Хилл, Форрест-Хилл, Кэтфорд. Мерзкая, серая брошенная земля — Южная окружная дорога.

— Почему здесь нет нормальной дороги, как на севере? — застонал Моргун, когда мы застопорились у очередного светофора, а потом медленно поползли вперед, то и дело притормаживая.

— Сказал бы, куда едем, я бы подсказала, где можно срезать, — заметила я, но Моргун наживку не заглотил.

Хитер-Грин, Элтем, Блэкфен, Бекслиг. Аллеи для боулинга, склады мебели, «Макдоналдсы», площадки для гольфа.

Дартфордский тоннель. Я закрыла машину, спасаясь от зловонных испарений, и крепко зажмурила глаза. Я люблю мосты, но тоннели вызывают у меня лабиринтофобию — сразу приходят на ум крысы в канализационных трубах. Не хочу думать о бегущей над нами реке, о потоке машин, неуклонно влекущем нас вперед. Стало трудно дышать, ногти впились в потные ладони.

Когда я была маленькой, во время одной из наших редких семейных поездок в Лондон мы спустились в Гринвичский тоннель. Мои нервы подали сигнал тревоги, едва за нами сомкнулись двери лифта. В тоннеле, где гитарные переборы и возгласы детей гулко отражались от каменных сводов, я заметила, как мерно сочатся капли из темного Пятна на потолке, и стала кричать, впадая в еще большее неистовство из-за того, что мои рыдания возвращались, усиленные эхом. Уверена, что я была не единственным ребенком, которого отцу пришлось тащить из Гринвичского тоннеля на руках, но вряд ли такое часто случалось с девятилетними.

— С тобой все в порядке? — Моргун заметил, что я сижу с зажмуренными глазами и со сведенным, как в судороге, лицом.

— Будет в порядке.

И мы снова выехали на солнце. Я выдавила улыбку.

Саут-Окенден, Норт-Окенден, Брентвуд. Самое сердце Эссекского пригорода, где я была зачата, рождена, взращена.

— Куда мы едем, Крэйг? В Кембриджшир? Суффолк? Норфолк? В Восточную Англию? Просто скажи, насколько далеко мы сегодня заберемся?

— Далеко, дорогая, — засмеялся он. — Далеко.

— Ну, как знаешь.

И мы свернули с М25 на М11.

Мы миновали Харлоу, бетонный Нью-Таун, где мама обычно покупала мне школьную форму… Уж лучше бы мы двигались не на восток, а на запад.

Моргун рылся в бардачке. Тыльной стороной ладони он задел мою ногу, и я сообразила, что он впервые коснулся меня за этот день. Движение получилось случайным, но удивительно интимным. Моргун извлек пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. А потом увидел выражение моего лица.

— Да ладно тебе… В закрытом помещении, конечно, я бы не стал, но здесь-то…

Так вот зачем понадобился автомобиль с откидным верхом.

— Я последовал твоему совету насчет спорта, — сообщил Моргун, закурив. — Записался на фехтование.

— Фехтование! — Я едва удержалась от смеха, вообразив, как коротышка Моргун пританцовывает, подпрыгивает и делает выпады в облегающем белом костюме и в этой дурацкой маске.

— Ага. Какая-нибудь гимнастика — это не по мне. И бегать без остановки на раздолбанной дорожке, чтобы в результате никуда не попасть, не люблю. Мне по душе фехтование — агрессия в сочетании с точностью. Сила и стратегия. Вот это для меня.

— Только не жди, что я стану изображать даму в беде, — предостерегла я.

На девятом перекрестке, спустя два часа, мы свернули с шоссе. В груди сдавило. Руки затекли от напряжения, покалывало кончики пальцев.

— Все, Моргун, хватит с меня этих игр. Я хочу знать, куда мы едем.

Моргун покосился на меня, озадаченный нотками страха в моем голосе, но сказал только:

— Не волнуйся.

Грейт-Честерфорд. Литтл-Честерфорд. Б184. Крытые соломой коттеджи; «вольво», припаркованные на гравийных дорожках; старые домишки, ярко-розовые или бледно-желтые, со странным орнаментом над дверями — круги и квадраты, горошины и раковины. Эти рисунки — древняя местная традиция, подозреваю, что и потолки здесь расписывают так же. Я не наведывалась сюда уже многие годы, но по памяти могла перечислить каждый магазин, паб и отель в этих старинных деревушках. А на дороге могла указать все места, где во время дождя образуются лужи.