Елена Ткач - Золотая рыбка

– Вера, вот вы говорите, мол, «сама нажала кнопочку» – и появился Алексей… Выходит, он фантом, порожденный вашим воображением! Не исходит ли из этого, что жизнь – всего лишь череда миражей?

– Нет! – Эти слова задели ее за живое, ее – так любящую жизнь и так верящую в нее, несмотря на все синяки и подножки. – Он не фантом! Он мой любимый… и мой брат! И я никому его не отдам! А жизнь – не призрак… Она… она… просто душа от нее кровоточит, если она живая…

– Молодец! – Отец Александр, не скрывая своей радости, поднялся и шагнул ей навстречу. – Молодец, Вера! Если болит – значит, душа живая. А если все оправдывать: мол, такова судьба! Это она – всесильна, а я – ничто, я – только тень, я – мираж… Тут-то и растворяется бедняга в небытии. Потому что все, что уводит от живой жизни, за которую нужно биться, которую нужно выстрадать, влечет от любви! А истина открывается нам только в любви… Скажите, Вера… это самый важный вопрос…

– Да, я готова.

– Этот призрак… Тот черный человек из вашего сна… О чем вы думали в тот момент, когда он появился впервые? Только хорошенько подумайте, если сомневаетесь – лучше не отвечать.

– Мы стояли с Алешкой… Мне так хотелось обнять его, прижаться к нему и… Да, вспомнила – я подумала, что ведь никто не знает, что мы брат и сестра. Мы можем сбежать от судьбы и… любить друг друга. И еще – последняя мысль: какой закон запретит нам это!

– Вот оно! И после явился призрак? Алексей приближался к вам…

– Это был уже не он! Это был тот человек из сна… – Веру затрясло при одном воспоминании о той страшной минуте.

– Вера, разве вам не ясен ответ? Вы сами выпустили его, подумав, что можно обмануть самих себя… Собственную душу. Вы отступили из света во мрак. И тьма сгустилась до зримого образа, который – еще немного – и мог бы свести вас с ума.

– То есть… Отец Александр, вы напомнили мне Достоевского с его «все дозволено», вернее, не вы – я сама готова была допустить это… Боже мой, значит, только один-единственный помысел, одна мысль…

– И все! И нет человека… Успокойтесь, с вами все хорошо, вас, Вера, Бог хранит… Главное, вы теперь, все поняв, сами себя защитили.

– Он больше не придет?

– Не придет, нет! Скажите, страх еще владеет вами?

– Он почти исчез. Так… самую малость. Отец Александр, ради Бога, скажите мне еще раз, что это существо больше никогда за мной не придет!

– Если вы сами не станете его вызывать – нет, никогда!

– Значит, опасность все-таки существует?

– Она существует всегда, пока жив человек. Не впускайте страх, бейтесь за свою душу, бейтесь за души близких – и никто не войдет! Никакая тьма, никакое зло… Тем более – вы! В вас вдохнули такую силу, вам дарован самый бесценный дар…

– Какой?

– Любовь.

– Но… Я и Алеша… У меня душа разорвана пополам…

– Не мучьте себя понапрасну, – священник не дал ей договорить, – помните, как в сказке: утро вечера мудренее… Дождитесь утра.

– А оно настанет? – Вера широко раскрыла глаза, сразу поняв, что речь идет не о завтрашнем – не о каком-то конкретном утре, а о высшем освобождении…

– Оно всегда настает. Для тех, у кого есть то, что заложено в вашем имени… Вера.

– И… вы думаете, нам нужно завтра ехать… в Ногинск? И вы благословите на то, чтоб мы добыли этот проклятый клад? И как искупить этот смертный грех…

– Пути Господни неисповедимы… Я знаю одно, Вера: иди с Алексеем и ничего не бойся!

С этими словами отец Александр благословил ее и отпустил с миром, наказав явиться к нему вдвоем с Алексеем тотчас, как только они выполнят волю отца и возьмут клад.

«Завтра. Завтра!» – стучало сердце гулко и ровно. «Завтра… Мы с Алешей… Наш путь…» – гасли мысли во тьме – она засыпала.

20

В восемь утра, как и условились, Алексей просигналил под Вериными окнами. Она высунулась из окна и помахала рукой:

– Поднимись на минутку!

– Привет. – Он возник на пороге, толкнув незапертую дверь, и Вера, как ни старалась в это утро настроиться на деловой лад, поневоле залюбовалась его высокой статной фигурой. Косой луч солнца, падавший из окна лестничной клетки, искрился в темных волосах, а глаза его как-то вдруг потемнели и полыхнули синим огнем, перехватив ее восхищенно засветившийся взгляд…

Губы их одновременно дрогнули – оба хотели что-то сказать, но сдержались, продолжая молча глядеть друг на друга. И в этой минутной немотной паузе оба любили друг друга глазами, любили на предельном накале чувств, со всей страстью и нежностью, на которые только были способны и которых прежде в себе не подозревали…

И в этот момент они поняли: как ни старайся – существовать рядом, пытаясь честно играть роли брата и сестры, они никогда не смогут… Этот минутный взгляд, в котором они потонули, в котором мысленно любили друг друга так, как мечтали, – взгляд этот перечеркнул все их усилия поверить в то, что они и в самом деле – брат и сестра! Нет, это были только роли, а исполнители ролей оказались плохими актерами. И достойно сыграть спектакль им вряд ли удастся…

Только под его взглядом Вера поняла, что ее надетая на голое тело блузка полурасстегнута, и, краснея, торопливо застегнула ее до самого воротничка.

– Ты готова? – глухим голосом спросил Алексей, откидывая со лба упавшую прядь.

– Да. Вот это возьми.

Она протянула ему две заранее приготовленные объемистые спортивные сумки.

– Ого! – Алеша с трудом приподнял их. – Ты что, кирпичей туда наложила?

– Знаешь, в таком деле всякое может понадобиться, вот я и… Тебе тяжело? Давай помогу!

– Глупости только не говори – сумки как сумки… Так я спускаюсь?

– Угу, спускайся. А я только дверь запру.

– Слушай… – Он критически оглядел ее фигурку, одетую в джинсы, легкую блузку и курточку. – Ты бы чего потеплее надела… Замерзнешь! Сколько мы там времени проторчим – неизвестно, а на улице ветер.

– Не волнуйся. – Вера с благодарностью ему кивнула: кто еще, кроме мамы, стал бы заботиться о таких вещах… – Я теплое с собой прихватила.

Алексей поставил сумки в багажник, Вера уселась на переднее сиденье, накинула ремень и опустила боковое стекло – в салоне было очень накурено.

«Ну что он там возится!» – нервничала она. Алеша что-то замешкался, а ей отчего-то не терпелось поскорее тронуться с места.

Наконец он уселся за руль, закурил, улыбнулся ей:

– Ну, в добрый час! Тебя не продует?

Распугав мирно чирикающих воробьев, машина рванулась к Садовому, чтобы, промчавшись вдоль осевой, вырулить на шоссе Энтузиастов, а там уж до окружной рукой подать… И вот она – дальнобойная трасса, позади – тяжко ворочающийся со сна субботний похмельный город, впереди – встрепанные и сомлевшие, словно птички, весенние деревушки, разнежившиеся на солнце поля, – скорость, весна, неизвестность!