Щенок - Крис Ножи
— Ну что, боров, — Даня стаскивает с себя футболку через голову, бросает в угол. — Пора на разделку.
Полы пальто отяжелели от крови, Даня встает над телом, дергает с плеч, неподъемные руки — весят тонну! это тебе не Андрей, это жир, — выворачивает, крутит, доставая из рукавов. Рубашку решает снимать через верх, надо только первые пуговицы расстегнуть. Пальцы погружаются в остывающее мясо, натыкаются на острые обрубки трубки, проваливаются в скользких червей связок и жил, блять, залез в горло мертвецу случайно: вот — ровный край раны, вот мокрая кожа, вот пуговица не поддается никак, зараза. Взяв за воротник с обеих сторон, Даня рвет, тянет, пуговка шлепается в кровь, вторая отлетает со стуком в угол. Встает и, взявшись за края рубахи у поясницы, тянет вверх. Тело неповоротливое, массивное, нет, все-таки не таракан, свинья и есть. Сало и красное, нежное мясо.
Рубашка летит к пальто.
Теперь брюки. Даня стоит над телом, тяжело дышит, по оголенному торсу бежит прозрачный пот, капельки задерживаются в жестких волосках под пупком. Брюки, да. Присев, Даня, кряхтя, переворачивает труп, отрезанная голова остается лежать на щеке, полоса кожи и мышц перекрутилась, видимо, еще держится на позвонке. Придется потом ломать. Поморщившись, парень склоняется, пальцы касаются ремня, пуговицы, змейка ширинки жужжит влажно. Блять, он же обоссанный…
— Да ебтвою мать…
Аммиак глаза режет, Даня выдыхает сквозь зубы, старается дышать носом, но ноздри ест. Кровь тут мочой разбавлена, жиже, штаны набрякли, набрали влаги. Даня цепляется за джинсовый край, тянет — сползают вместе с трусами. Серыми такими, из простой ткани, хлопок или что, с темным пятном на пахе.
— Да ебтвою…
Даня стоит, замерев, несколько секунд. Снять, что ли, вместе с труханами? Посмотреть, что именно Дима пытался компенсировать силой, убедиться, что у него меньше, что там не аргумент, не агрегат, но вовремя себя одергивает — у трупа? Какая к черту разница, что там, захочет — отрежет и собакам скормит. У мертвеца не стоит. Ухмыльнувшись, Даня стягивает джинсы до конца, и они отправляются к куче вещей. Передышка. Вдох и выдох, теперь, потерев ладони, Даня хватает бледные, волосатые лодыжки и начинает пятиться. Тело оставляет широкий кровяной мазок, голова бьется о пол и деревянный плинтус то лбом, то затылком –
тук,
тук,
тук –
кто там?
это смерть пришла.
Когда и башка оказалась на избитой плитке в ванной, Даня бросает ноги, и пятки падают с громким стуком.
— Да… — выдыхает он.
Ладно.
Вернувшись с ножом, Даня, пыхтя, кое-как заталкивает тело в ванну, и кожа скользит под пальцами. Труп остывает, скоро задубеет, наверное, в кино, говорят, деревенеет — в «Улице разбитых фонарей» было, в «Комиссаре Рексе» тоже. Надо бы торопиться. Укладывает Диму плечами на бортик, и крупная голова тут же брякается затылком о край. Надо переломить позвонок, Даня держится за короткие волосы, и мокрые пряди скользят, срываются; он давит на подбородок коленом, наваливается телом, пилит связку мышц и кожи. На адреналине вскрывать гортань как-то проще было, теперь как будто уже устал. С другой стороны — столько возиться с этим… Наконец, вот он: сухой щелчок, и Даня стоит напротив зеркала, держа голову на вытянутой руке, подняв за чуб, — Давид с головой Голиафа, — расслабляет пальцы, и Дима плюхается в раковину, уставившись стеклянным взглядом в потолок. Капля с текущего гусака падает прямо в зрачок и стекает слезой на переносицу.
«Биологию» он листал. Нужно искать суставы, по кости резать — нож затупеет быстро. Начинает с рук. С дури вонзает сталь в запястье, жмет на рукоять, лезвие идет неохотно, вязнет в плотных пучках жил, Даня напрягает челюсти от усердия, наконец, жилы лопаются, как струны, обнажается жемчужно-белая головка кости, покрытая красной пленкой. Даня вытирает лоб тыльной стороной ладони, бросает бледную, обескровленную кисть к голове. Через время следом шлепается левая, разорванная по линии пальцев.
Дальше идут предплечья. Локти даются проще — наверное, уже опыт, ну и сустав тут крупнее, понятнее. Нож влетает в место, куда обычно ставят иглу для укола, и черная венозная кровь лениво стекает в слив. Даже если все выдраить, даже если сто литров воды пустить, в сифоне останутся сгустки. Даня хватает душевую лейку, врубает воду, струи молотят по синеющей коже, в распоротое мясо, смывают красную кашу, и кровь, ставшая жидкой, разбрызгивается по пожелтевшей плитке, капли летят на щеки, которые Даня сразу вытирает своим предплечьем, размазывает бурые бледные полосы.
Теперь колени. Всю ногу просто так не вынесешь — придется по частям тоже. Взявшись крепко за жирную икру, вонзает нож под коленную чашечку, проталкивает вглубь, между костей, разрывая связки, рубит резко вбок, пилит, обрезая кожу и кровавые ошметки. Живот у Димы трясется, как холодец, на каждом движении. Голень падает в порозовевшую воду — она расходится кругами, омывая лодыжки, видимо, забился слив. Даня наклоняется, в нос бьет запах крови от обрубка шеи, прочищает, пальцами соскребая с решетки сгустки, морщится брезгливо, вода уходит, закручиваясь воронками.
Даня упирается ногой в бортик позади для устойчивости, кладет бедро на плечо, лезвие вонзается в пах, под трусы, он тяжело шурудит ножом в сале, ищет прореху между костями, в дыре показывается желтая икра жира, но здесь не сработает так, поэтому Даня давит снизу вверх, пытаясь выломать ногу из сустава, подрезает ткани снизу, под ягодицей.
— Сука… Давай же…
Еще руки от плеча и вторая нога. Не задеть бы брюхо — если кишки порвутся, все дерьмом зальет, и без того в маленькой ванной парит сладковатый душок бойни. Даня знает, как внутри люди пахнут, как-то в больнице не туда забрел, и если еще это гнилостное амбре добавится, то все — задохнется насмерть. Горько вздохнув, Даня снова принимается за работу. Когда с делом почти покончено, он едва стоит от усталости, пот катится по лицу и телу, мешается с кровью. Он в последний раз давит на бедро. Слышно, как рвутся связки и что-то чавкает — как сапог достают из грязи, острие вклинивается в шарнир сустава, работает как рычаг, наконец, можно надрезать сверху, и Даня опускается на колени. Безрукий и безногий торс лежит поверх застывающей кровяной лужи, густой, как кисель, повсюду — красные и бледные брызги, разбавленные водой, серебряный крест на широкой, с мизинец, цепи, покоится в жестких завитках на груди.
— Ну
