Ирина Лобановская - Медовый месяц

Варя вытерла мокрые глаза, вновь благодарно улыбнулась служащей в окошке и вышла на улицу. Читать письмо на глазах у всех, тем более у той дамы, она не могла.

Варя быстро пересекла улицу, вышла на поздний Чистопрудный бульвар и села на первую попавшуюся заснеженную скамейку под фонарем. Он еле светил, из последних сил одаривая поздновечерних прохожих, спешащих домой, тусклым, чахоточным светом. В бледном луче умирающего фонаря Варя резко разорвала конверт и вытащила листок бумаги — дорогой, слишком белой и даже с каким-то еле заметным, непонятным знаком в левом верхнем углу.

Писал Алекс по-английски. Так ему было проще, чем мучиться, отыскивая в словаре правильное написание русских слов.

«Варьюша!..» — начала читать Варя. И сразу зазвучал, зазвенел под холодным ветром его голос…

«Варьюша, дорогая, любимая…

Какие простые и какие банальные, затрепанные слова… Но других нет. Почему у нас никогда нет других слов? Я не знаю. И ты тоже. И никто на земле. Поэтому все, как попугаи, повторяют одно и то же, вкладывая в затасканные слова один и тот же смысл. Но это неправда, смысл всегда слишком разный. Потому что не могут все любить одинаково. Мы ведь все очень не похожи друг на друга. И это прекрасно. Трудно представить, что произошло бы, окажись мы все шаблонные, как оловянные солдатики!

Любимая… Варьюша… Я не знаю, где и когда ты сейчас читаешь мое письмо, но я будто, вижу тебя… Твои светлые волосы… Они цвета мокрого песка на крымском берегу… Как избито… стандартно… Но никакого оригинального сравнения подобрать не могу. Вижу твой нос… Он очень смешной… Такой маленький и белый, словно ты его всегда прячешь от солнца под зеленым листком. Вижу твои пальцы… Ты тогда порезала чем-то указательный на левой руке и намазала его йодом. Пятно напоминало Скандинавию… Такое милое, родное мне пятно йода на твоем пальце… Я тоже часто словно вижу его… У тебя удивительные длинные-предлинные пальцы пианистки. А еще это пальцы аристократки… Да, у тебя аристократические руки. Я никогда не говорил об этом? Значит, забыл… Прости, Варьюша… Ничего не могу тебе обещать. Даже не знаю, когда мы теперь увидимся. Ведь я сейчас так далеко от тебя, очень-очень… А этот конверт по моей просьбе бросят в почтовый ящик в Москве. Только ты не переставай меня ждать. Не уставай, ладно? Я обязательно приеду. Чтобы увидеть тебя. Твои волосы, твои руки, твои глаза… А они какого цвета, Варьюша? Нет, я отлично помню, просто сейчас говорю с тобой. Иного способа у меня нет. Но я приеду в Москву. Непременно приеду. Только не знаю когда… Дорогая, любимая… Ты знаешь, до встречи с тобой я почему-то считал, что не умею любить. Такие люди есть, и их немало. Что же делать, думал я, мне не дано… Умею. Я умею, Варьюша! И это здорово! О своем приезде я напишу. Обязательно. Какие бедные слова… И как их мало… И как много… Не грусти… Мне почему-то кажется, что ты в эти минуты очень печальна. Улыбнись! Немедленно!.. Вот так… Теперь намного лучше… А вообще ты всегда хороша — и радостная, и задумчивая, и грустная… Но мне не нравится, когда ты горюешь. Это понятно. Хотя в жизни печалиться приходится куда чаще, чем наоборот… Просто она так устроена, эта жизнь… И все-таки улыбайся, Варьюша… Я люблю тебя. Помни об этом. Алекс».

Варя сидела, не вытирая слез. Они бежали по щекам неутомимо и проворно и капали, горячие и мелкие, на ее аристократические замерзшие руки. Варя думала, что теперь ей незачем вставать, идти к метро, ехать домой… Ей теперь незачем переводить книги, думать о Швеции, рожать… Все это лишнее. Теперь она хочет сидеть здесь, на холодной, засыпанной снегом скамейке, с письмом в руке, и ждать Алекса… Он обязательно приедет. Только неизвестно когда. Но Варя дождется. Вот здесь. На этой скамейке. С конвертом в руке.

Варя не знала и не помнила, сколько сидела так, совершенно застыв и потеряв счет времени. Отныне оно стало ей просто не нужно. Грибоедов со своего вечного постамента, тоже запорошенного снегом, смотрел на Варю внимательно и понимающе.

Потом к ней подошел милиционер.

— Гражданочка! — вежливо сказал он. — Я давно за вами наблюдаю. Может, вам плохо? Помочь? Вызвать «скорую»? Вы где живете?

Варя подняла на него глаза. Слезы уже высохли.

— На Никольской, — автоматически отозвалась она. — То есть на 25 Октября.

— Так это недалеко! — обрадовался милиционер. — Сами доберетесь или все же врачей кликнуть? А здесь вам сидеть не годится! Еще застынете! В вашем-то положении…

Он тоже, как почтовая дама, скользнул глазами по ее животу.

— А… муж-то где? — Вопрос прозвучал неуверенно.

— Дома, — прошептала Варя и вдруг вспомнила о Володе. О Вовочке Расчесочке.

— Тогда чего же вы тут расселись? — обрадовался милиционер. — Давайте я ему позвоню, пусть приедет жену встретить…

— Нет, нет! — Варя вскочила, машинально сунув смятое письмо в карман. — Не надо, что вы! Я сама доберусь!

Но милиционер, видимо не очень доверяя, все-таки проводил ее до метро.

— Кого ждете? — спросил он на прощание.

Варя улыбнулась ему в ответ:

— Мальчика. Александра!

— Ну что ж, желаю удачи! — Он вежливо взял под козырек. — Больше на скамейках одна вечером не сидите! Мало ли что… А имя выбрали хорошее. Победитель, значит. У меня дядька Александр. Ох и жук!

Милиционер усмехнулся, вспомнив дядьку, и отправился дальше нести свое дежурство. А Варя поехала домой. Потому что ждать Алекса в Москве на скамейке было невозможно.

Володя встретил ее сдержанно, но глаза его смотрели беспокойно и вопросительно. И Варе вдруг стало его жалко — близорукого, часто поправляющего сползающие с чересчур крупного носа очки, растерянного, какого-то чересчур несчастного, мало похожего на мужчину… Варя слишком хорошо понимала, что во всем или во многом виновата сама. И что теперь ничего не исправить и не вернуть. Да и не хочется ей ничего исправлять и возвращать. Зачем? Все сложилось так, как сложилось. Ее опять, уже привычно, жизнь властно вела за собой, и она вновь подчинилась ее мощному, стремительному потоку.

Раздеваясь, Варя еще раз осторожно нащупала в кармане пальто письмо и с досадой подумала, что оставлять его здесь небезопасно. Не стоило изображать рассиропившуюся дуру, а надо было в метро переложить письмо в сумку или спрятать его понадежнее. А как быть теперь? Ну ладно, после ужина она что-нибудь придумает.

Тетя Нюра с удовольствием кормила молодых и приговаривала:

— Ешь, Варенька, ешь… Тебе сейчас много нужно. Вас ведь двое. А малыши — они поесть любят. Особенно мальчики.

— Откуда ты знаешь, что у нас мальчик? — спросил Володя.