Наталья Потёмина - Зачем тебе любовь?

– Да мне-то ничего, – ответил Серый и отпустил ее руку, – просто не хотел оставлять тебя одну.

– Неужели? Внимательный мой! – всплеснула руками Ленка. – Раньше надо было думать! «Не оставлять тебя одну», – передразнила она его, – да я сама кого хочешь оставлю! И уже оставила! И нисколько об этом не жалею!

– А я жалею, – тихо сказал Серый.

– А я – нет!

– Значит, потом пожалеешь.

– Когда потом?

– Когда придет время.

– Какое время? Какое время, я тебя спрашиваю?

Серый, в поисках сигарет, привычно похлопал себя по карманам и, не найдя их, смущенно проговорил:

– Представляешь, час назад снова решил бросить курить...

– А я уже жалею... – неожиданно призналась Ленка, – с того же дня, с той же минуты, с той секунды... – Она опустилась на лавку и растерянно посмотрела на Серого. – Понимаешь?

– Понимаю. – Серый сел рядом.

– Уходила, отворачивалась, плакала, билась головой о стену и уже жалела, понимаешь?

– Понимаю.

– И на другой день жалела. Жалела и ждала, ждала и жалела.

– А позвонить ты не могла? Возможно, тогда все сложилось бы иначе.

– А зачем?

– Тебе же самой стало бы легче.

– Что могут изменить слова? – усмехнулась Ленка. – Ты же сам пропал без объяснений, вот и я решила так же, по-мужски...

– По-мужски трудно.

– Лучше по-женски, что ли? Медленно, печально и по частям?

– Лучше по-человечески. Выдохнуть все, в себе не держать. Пожалеть себя...

– Как ты меня сейчас?

– Как я тебя тогда.

– В метро?

– В метро.

– Тебе стало легче?

– Стало.

– И я так хочу... – заплакала Ленка. – Нет больше сил, понимаешь?

Серый обнял ее и прижал к себе:

– Понимаю.

Подул ветер, и из глубины парка неясно донеслось: «На тот большак, на перекресток не надо больше мне уже спешить...»

Они сидели рядом, но думал каждый о своем. Ленка – о Малыше, Серый – о Ленке.

– Жить без любви, конечно, просто... – проговорил Серый и улыбнулся, – но как на свете без нее прожить?

– У тебя есть диктофон? – неожиданно встрепенулась Ленка.

– Есть, а зачем тебе? – удивился Серый.

– Можешь мне дать его на время?

– Могу, только он у меня в номере.

– Тогда пошли к тебе.

Сплошная, ни на минуту не прекращающаяся эйфория на полгода вычеркнула из списка живых и здравствующих Карлсона и Малыша.

На самом деле они не умерли и даже не заболели, а просто взяли вдруг да и пропали без вести. Не то чтобы специально, обдуманно, с какой-то определенной хитрой целью, а так, нечаянно, нелепо, по-глупому. Затерялись, заигрались, увлеклись и очнулись уже где-то на небесах. А небеса, хоть и покапризничали немножко, но все же выполнили свою основную функцию – совершили-таки брак. Соединили-таки в одну сатану этих непредсказуемых, этих ненадежных, этих неблагодарных. И, как и следовало ожидать, тут же об этом пожалели. Эта странная во всех отношениях парочка даже в столь интимной обстановке не смогла обойтись без выпендрежа. Давно достигшие рая, они даже не попытались войти внутрь, чтобы хотя бы для приличия сказать: «Здрасте, вот, типа, и мы приперлися».

Но плотная пелена, расшитая золотыми цветами и листьями, успела отделить их от всего земного, и им ничего другого не оставалось, как только смотреть исключительно друг на друга, а не в одном, идиотском в своей непогрешимости направлении.

У нормальных людей любовь или то, что они под ней подразумевают, ассоциируется, как известно, с малиною. А у этих – со зверобоем и пижмою... Уже изначально что-то в их отношениях отдавало горечью и какой-то сладковатой, удушливой гарью. Вроде бы и у самых врат рая, и можно было бы заглянуть на полчасика, но что-то не пускает, что-то держит, что-то не дает. Нескладно все, непросто, не по-людски. Не ровное, не спокойное, не полнокровное, как хотелось бы, течение жизни, а какая-то бешеная неуправляемая кардиограмма, состоящая из одних только пиков и падений.

Но времена редких парадоксальных затиший иногда случались, и тогда оба сердечника резко, как по команде, успокаивались, отстранялись, но не переставали держать друг друга в поле своего зрения. Не лицо – а икона старинная, думала Ленка, наблюдая за Малышом. Я только тень твоя, твое отражение, твой астральный двойник. Неужели и я выгляжу так же? Такая же красивая, такая же мудрая, такая же одухотворенная? А почему бы и нет? Ведь мы одно неразделимое целое. Близнецами сиамскими сделались. Да срослись, дураки, не спинами, а сердцами друг к другу приклеились.

А когда одно-единственное сиамское сердце бьется усиленно за двоих, то в один прекрасный момент наступает кризис. Сердце начинает барахлить, тахикардить, капризничать, и вовсе не оттого, что переутомилось, а, напротив, от недостатка внешней кардионагрузки. Кто-то один там, снаружи, подустал, подостыл, подзадохнулся и втихомолку перешел с утомительного, а порой просто опасного для здоровья бега на легкую и ленивую трусцу.

Ибо жить в кратере действующего вулкана можно, но недолго. На то он и вулкан, что пищеварение его не бесконечно. Приходит мрачный момент пресыщения, и все содержимое вулканического желудка фонтаном огненной лавы извергается наружу. Вот если бы огонек был пожиже, запал послабее, ветер поласковее, может быть, тогда все бы и обошлось. Горело в ровным синим пламенем всю оставшуюся жизнь. И эти непогрешимые сиамцы, любовно согретые, а не сожженные заживо, жили бы долго и счастливо и умерли в одну ночь. И все мартовские кошки взвыли бы в их честь прощальную аллилуйю. И коты, сбежавшись на крики своих подруг, посягнули бы с горя на их дежурную девственность и равнодушно обрюхатили их готовым к утоплению потомством.

Но, как говорится, не всем котам масленица. Проходите мимо, проходимцы, мы все еще живы. И где-то даже здоровы. Только сердца чуть поднадорваны да души разъединены и поставлены на горох в разных углах вселенной. И коленки этих душ чешутся и зудят, потому что души отнюдь не белые бесформенные плевочки, а точно такие же, как и мы, красиво задуманные куклы, с ногами, руками, головами, телами и прочим. Только более чистые изнутри, не отягощенные грязью грехов, а потому легкие и прозрачные, как хрустальные ангелы. Ангелы взлетают к небу и падают, падают на девятый день и разбиваются о землю на множество разноцветных осколков, и только потом, на день сороковой, пыль этих осколков собирается в кучу, концентрируется в облако и легко уплывает на небо. Спасибо всем.

Кто первым сдался, устал, повернулся спиной и перешел на сторону противящихся, сопротивляющихся, избегающих, боящихся, познавших, вкусивших и отказавшихся от любви?