Джейн Грин - Всё может быть

Слезы высыхают, и я понимаю, что мне его не убедить. Он уже решил. Теперь нет сомнений, это конец. Я встаю и иду к двери, пытаясь сохранить остатки уважения к себе, хотя теперь уже слишком поздно.

— Я тебе позвоню, — обещает Ник, провожая меня вниз по лестнице.

Я направляюсь к парадной двери, и мне кажется, что это ужасный, кошмарный сон.

— Что ты на этот раз натворила?

Моя мать, как обычно, во всем винит меня. Она никогда и не подумала бы, что это мужчины виноваты, — нет, нет! Это я их отталкиваю. Я готова вскочить и заорать на нее.

— Ты была слишком настойчива? — говорит она.

Больше всего на свете я жалею, что вообще что-то ей сказала. Я и не собиралась ничего говорить, правда не собиралась, но у моей матери есть это особое шестое чувство и она сразу поняла: что-то неладно. И прежде чем я успела сообразить, у меня уже само вырвалось: да, с Ником все кончено. Слава богу, ту часть истории, где я появляюсь у него в квартире, догадалась опустить. Это мне самой бы хотелось забыть.

Конечно, я жалею о том, что сделала. Жалею, потому что позволила ему увидеть себя абсолютно незащищенной. Выложила все карты на стол, а он смахнул их одним движением руки. В течение нескольких дней после того, как это произошло, я старалась ни о чем не вспоминать, потому что единственное, что вызывают такие воспоминания, — чувство стыда. Мне ужасно, глубоко стыдно.

— Нет, — злобно отвечаю я, — я не была слишком настойчива. Просто он не хотел серьезных отношений.

— Что это значит — не хотел серьезных отношений? А когда это, скажи мне, мужчины хотели серьезных отношений? — Она заходится смехом от своей шутки.

А я смотрю на нее и думаю: когда это моя мать стала таким экспертом в любовных делах? У нее же никогда никого не было, кроме папы. Да и кто еще станет ее терпеть!

— Ты же знаешь, что нельзя быть слишком доступной, Либби. Нельзя прыгать в постель на первом же свидании и появляться по первому же их зову.

Откуда она узнала?

— Ох уж эти женщины девяностых, — она качает головой. — Вы думаете, что у всех теперь равные права, но в сердечных делах все по-другому. Мужчины не меняются: им нравится преследовать добычу, а если ты преподносишь себя на тарелочке, они теряют интерес. Очень просто.

— Ничего подобного, мам, — возражаю я сквозь зубы. — Ты ничего не понимаешь.

— Знаю, знаю, ты думаешь, что я всего лишь твоя мама, но, между прочим, я смотрю шоу Опры, и Ванессы, и Рики, и все вы, современные девушки, делаете одну и ту же ошибку, и ответ ясен как божий день. Нужно быть недоступной, это решение всех проблем.

— Мам, да ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Думаешь, пару раз посмотрела дневные ток-шоу и стала экспертом в отношениях между мужчиной и женщиной?

— Думай что хочешь, — твердо говорит она, — и вообще, я себя экспертом не считаю, а просто говорю, что ты сделала неправильно.

Ну все. С меня хватит. Опять то же самое.

— Почему всегда я что-то делаю неправильно? — Я почти кричу. — Тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, проблемы у мужчин? Да нет, какая же я глупая, конечно же, я во всем виновата. Я всегда вляпываюсь в дерьмо.

— Не ругайся, — говорит она. — Но ты никогда не задумывалась, почему тебе уже двадцать семь, а ты еще не замужем?

— Ради бога, «уже двадцать семь»! Мне же не сорок, в самом деле, у меня еще куча времени.

Моя мать печально качает головой.

— Нет, Либби, у тебя не осталось времени, если ты планируешь выйти замуж и иметь детей, и, по-моему, тебе пора остановиться и хорошенько подумать, что ты делаешь не так и как ведешь себя со своими приятелями.

— Ты просто поражаешь меня. — Я не могу поверить своим ушам. — Большинство женщин моего возраста умереть готовы, чтобы жить как я. У меня квартира, потрясающая работа, машина и твердый доход. У меня насыщенная светская жизнь, куча друзей, и я каждый день встречаюсь со знаменитостями.

— Хорошо, — соглашается мать. — Хорошо. Но что-то никто из этих знаменитостей пока не сделал тебе предложения.

— Неужели ты не понимаешь, что в наше время не так уж важно, есть ли у тебя мужчина? Мне гораздо больше нравится быть... одиночкой.

— Кем?

— Я вполне счастлива сама по себе, не имея никаких обязательств.

— Либби, дорогая, — в ее голосе звучит материнская забота, — мы обе знаем, что это неправда.

Боже, ну почему за ней всегда остается последнее слово? И более того, она права. Мне действительно не нравится быть одинокой. Но даже если это и так, я ни за что ей в этом не признаюсь.

— Мам, мне пора, — говорю я и направляюсь к выходу.

— О, ты не можешь уйти, — говорит она. — Ты же только что пришла. И я беспокоюсь о тебе. Либби, по-моему, ты потолстела.

Господи Иисусе. Вот уж кто знает, как затронуть самое больное место. Ну и что, что я немного поправилась, я же на бегемота не похожа. Конечно, мне следует похудеть килограмма на четыре, и она верно заметила; те несколько дней после происшествия в квартире у Ника я ела все подряд, как свинья. Но сегодня утром твердо решила покончить с этим. Раз и навсегда.

— Я не потолстела, — говорю я, хотя сама знаю, что набрала два килограмма — сегодня взвешивалась.

— Ладно, ладно, — вздыхает она. — Я просто не хочу, чтобы ты стала толстой, это для твоего же блага.

— Послушай, я ухожу.

— Подожди. — Она встает. — Знаешь, у меня есть твои любимые карамельные пирожные, покушаешь?

— Ты же говоришь, что я толстая!

— От одного пирожного ничего не будет. — И она начинает суетиться.

Пожалуйста, скажите, что не у одной меня такая безумная, совершенно бесчувственная мать. Пожалуйста, скажите, что все матери такие, что не одной мне приходится проходить через ад каждый раз, когда я приезжаю повидаться с родителями. Я даже не знаю, зачем вообще к ним приезжаю. Каждое воскресенье они ждут меня на чай, и каждое воскресенье я прихожу, веду себя как закомплексованный подросток, а потом уношу ноги как можно быстрее. Может, мне сделать как Олли и переехать в Манчестер?

Она возвращается и ставит передо мной блюдо с карамельными пирожными, но я назло ей отказываюсь и говорю, что на диете.

— Ну съешь хоть одно, — упрашивает она, — давай одно на двоих! — Она берет пирожное и откусывает кусочек, протягивая мне остальное.

— Я... не... буду, — цежу я сквозь сжатые зубы. — Понятно?

— Либби, зачем ты злишься, когда я пытаюсь помочь? — Она вздыхает и смотрит на меня умоляющими глазами, и, если бы я не так хорошо знала свою мать, мне бы стало ее жалко.

— Я твоя мать и знаю, что для тебя лучше. У меня больше опыта, и я могу видеть вещи со стороны и очень хочу, чтобы ты была счастлива с хорошим мужем.