Кэтрин Куксон - Слепые жернова

– Вот и пришли, – сказала Сара. – Я пробуду там не больше пяти минут. Вам не придется долго меня дожидаться.

– Оставайтесь сколько хотите. Я тем временем попрыгаю.

Он с поразительной легкостью оторвал свое массивное тело от земли и запрыгал через воображаемую веревочку.

– Вы знаете, что вы полоумный? – Сара расхохоталась. – В общем, я скоро.

С этими словами она побежала к двери.

Увидев, что окно, согласно материнскому обещанию, оставлено незанавешенным, она испытала разочарование. Мать то ли откликнулась на приглашение миссис Янг, то ли легла спать. Нет, последнее исключено. Значит, она встречает Новый год с соседями. Из кухни Янгов раздавались голоса и взрывы смеха. Уходя, Сара подумала: «Я рада, что она не лишает себя радостей».

– Уже? Как быстро!

Джон уже не скакал на одной ножке, а смирно стоял у стены.

– Она у соседей, судя по шуму. Тем лучше – быстрее вернемся.

Она уже двинулась вперед, но он окликнул ее:

– Давайте пойдем наискосок, так мы укроемся от ветра, иначе он будет дуть нам в лицо.

– Хорошо.

Они перешли улицу и поспешили по Уэлем-стрит.

– А здесь – в переулок Фанни.

Она разинула рот.

– Вы знаете этот переулок?

– Конечно! Что тут удивительного? Я знаю Пятнадцать улиц вдоль и поперек.

– Не думала, что вам знаком этот конец.

– Это почему же?

В его тоне прозвучала воинственность, и она осторожности ради ответила ему более смиренно:

– Ваш конец никогда не соприкасался с нашим, пока не появился Дэвид. – Она закончила фразу ласковым тоном.

Переулком Фанни звалось пространство между двумя домами. Он шагнул туда первым. Они пробирались по пустырю, усеянному уродливыми железными навесами. Оказавшись в тени, отбрасываемой одновременно двумя навесами, он обернулся и сказал с таким напором, что она от неожиданности остановилась:

– Не говорите так… Что за униженность? Почему вы такая покорная? В чем причина?

– О чем вы? Что на вас нашло сегодня? – Теперь к удивлению у нее примешивался испуг.

– Слишком часто вы преклоняете колени.

– Ничего подобного!

– Вы сами знаете, что я прав. Господи, куда вы попали, по-вашему? К лорду Редхеду, в семейку Перси? Зарубите себе на носу, Сара: вы по-прежнему живете на Пятнадцати улицах! Все мы тут живем. Поймите, меня бесит, когда вы ведете себя так, словно вас выудили из сточной канавы… А с моей матерью вы вообще… Боже!

Он остановился и схватился за голову. Она отшатнулась. Внутри у нее все трепетало: его слова вновь разбудили то запретное чувство, которое она испытала, когда впервые на него взглянула. Сейчас она боролась с этим чувством единственным доступным ей способом.

– Все это глупости. На вас подействовало матушкино пиво. – Она нервно усмехнулась.

– Пиво? Да, их оно прямо подкашивает, но с меня как с гуся вода. Мне подавай что-нибудь покрепче. Этой ночью я пригубил самую малость. Лучше не уходите от ответа. Я уже давно хотел потолковать об этом с вами… Сара.

Она задрожала всем телом, когда его руки опустились ей на плечи и стиснули их, как клещи.

– Разве вы не понимаете, как дорого вы стоите? Они – я говорю о нашей семье – вовсе не оказали вам чести. Если на то пошло, это вы оказали им честь. Ведь вы вдохнули в них жизнь! Старик, например, просто ожил благодаря вам, Дэвид превратился в мужчину, даже на Дэна вы повлияли, а ведь Дэну не нужны чужие уроки. Вы сами не понимаете, что сделали! – Он тряхнул ее. – Не понимаете! – Его голос превратился в хриплый шепот, он обдавал ее лицо горячим дыханием. Он по-прежнему сжимал ей плечи, а тела их соприкасались совсем чуть-чуть, краями одежды. – Сара, Сара! – Ветер закружил эти слова. – А что вы сделали со мной, вы не догадываетесь? Нет, догадываетесь, поэтому все время меня сторонитесь. Господи, Сара!…

– Нет, нет! – Ей казалось, что она кричит, но этот крик раздавался только у нее внутри, наружу не вылетело ни звука, не считая бессвязного шипения.

Он все крепче прижимал ее к ржавой стене. Она уже чувствовала все его тело – колени, бедра, живот, грудь, – и это давление делалось совершенно невыносимым.

– Нет, нет, пустите! Вы безумец, безумец! Дэвид!!!

– Вот именно – Дэвид… – Он припал ртом к ее уху, и его слова лились ей в ушную раковину, как расплавленный свинец, прожигая ее насквозь. – Дэвид, а как же! Напрасно вы напоминаете мне о его существовании – мне ли о нем не помнить! Если бы не он, я бы сразу с вами разобрался. Разве вы не почувствовали этого в первый же раз, когда мы с вами встретились? Я сразу все понял!

– Отпустите меня! Говорю вам, отпустите! Вдруг Дэвид узнает…

– Не беспокойтесь, не узнает.

– Я скорее умру, чем сделаю Дэвиду больно, слышите? Вы слышите? – Она цедила эти слова сквозь зубы. – А теперь отпустите.

– Еще немножко! Дайте мне побыть рядом с вами еще минуту! Ведь она равна всей жизни! О Сара, Сара! – Он совсем накрыл губами ее ухо.

Она прижала ухо плечом и вела нешуточную борьбу с целью освободиться, но пересилить его было трудно даже ей. Он держал ее играючи, как ребенка. Потом, сама испытывая от этой перемены тошноту, она обмякла и со слезами в голосе пролепетала:

– Я счастлива! Не мешайте моему счастью, не губите мою жизнь! Никогда еще я не была так счастлива, мне больше ничего не нужно: Дэвид, дом… свой угол…

– Нет, вы несчастливы. Какое это счастье, раз вы не знаете, что оно означает? Дэвид вас спас. Он был первой соломинкой, за которую можно было ухватиться, чтобы выбраться из вашей трясины, что вы и сделали, а теперь без устали сгибаетесь, проявляя бескрайнюю признательность.

– Ничего подобного!

– Как он вас любит, а? Как? Нежно, осторожно, словно просит об одолжении? Он не овладевает вами – где ему!

– Замолчите! Дэвид – хороший, хороший…

– Хороший, лучше некуда! Дэвид – славный малый, добрый малый. Он мне брат, и я никогда не причиню ему вреда, так что оставьте ваши страхи, вам нечего бояться. Но любить вас – нет, это ему не по плечу. Ведь не так же… не так?!

Он поднял ее, едва не пригвоздив к стене, и осыпал поцелуями все ее лицо. Какое-то время она не имела сил сопротивляться, так как понимала, что он совершенно прав, каждое его слово – чистая правда. Несколько секунд она была покорна, но потом опомнилась и стала лупить его кулаками в грудь, вырываться, лягаться и царапаться.

Ее усилия были не напрасны – они разъединились и застыли друг против друга, как два крупных животных, уставших от ветра и темноты; она ощущала себя совсем одинокой в мире, который родился только что, когда она на мгновение уступила его страсти. Пусть их плоть не соединилась, это не имело значения: они все равно познали друг друга, словно разделись донага и долгими часами предавались посреди темного пустыря любовным утехам.