Наталия Гуревич - Осенний Донжуан

- Кирюш... - тихо начала она.

- Не называй меня так. Бесит, - пресек Нелюбов.

Катя всхлипнула. Она хотела сдержаться, но всхлип получился непроизвольный, на вздохе, резкий, дикий. Всхлипнула — и сама испугалась выскочившего звука, встала, зажав рот, убежала в комнату.

Нелюбов съел еще несколько кусков омлета и выпил полчашки кофе, только потом пошел за Катей. Она сидела на диване спиной к входу. Нелюбов встал в дверях. Белая футболка обтягивала ее широкую спину, обрисовывала все складки.

- Извини, - сказала Катя, не оборачиваясь.

- За что же ты извиняешься? Это ты меня прости.

Катя все не оборачивалась. Нелюбов присел рядышком, обнял.

- Ну ладно тебе, малыш. Все будет хорошо.

- Правда? - она порывисто повернулась, обхватила его за шею, прижалась лицом к груди. - Мне так страшно чего-то...

Нелюбов молча поглаживал ее по спине, чувствуя под пальцами тугие жирные складки.

- Я сегодня сон дурной видела, - торопясь, говорила Катя. - Мы с тобой пришли венчаться, а в церкви вместо батюшки — загсовская мадам, страшная, в бигудях. И говорит: что же вы замуж идете, коли вы уже замужем? А потом: «Ну ладно, - говорит, - вот вам свидетельство и идите отсюда». И дает бумажку, а бумажка мятая, кое-как вырвана из школьной тетради в полосочку, и там написано: такого-то числа такой-то женился... И размытый синий штамп типа «уплочено». «Только, - говорит, - я в книгу записей заносить это не буду, потому что у нас здесь все понарошку». И себя я видела в белом платье... Все это очень плохо, Кирюш...

- Глупости. Это не пророчество, это всего лишь трансформация твоих мыслей. Но ты не бойся ничего. Я не увожу женщин из семьи без серьезных намерений. Ты, пожалуй, приготовь вечером свинину с ананасами, ладно? Я еще позвоню.

Он поцеловал Катю в макушку и ушел.

Великолепие выходных прошло вместе с выходными. Небо покрылось хмурью, листья на деревьях понурились, то и дело принимался дождик. В такие дни хорошо сесть в кресло у окна, завернуться в тонкий плед и почитывать классический английский детектив, задумчиво взглядывая в окно всякий раз, когда следствие заходит в тупик. Но садиться надо непременно с чистой совестью и спокойной душой — только так возможно сполна насладиться тягучим осенним днем. Если же совесть нечиста, а в душе нет покоя — неважно, происходит это от горы грязного белья, скопившегося в ванной, или завтра предстоит начать сложное дело, или тяготят прошлые ошибки, - тогда ни плед, ни кресло не помогут, лишь усугубят терзания. В таком случае нужно обязательно чем-нибудь занять руки — необходимость руководить их действиями отвлекает мозг от проблем.

Катя оглядела комнату. Будоражащая и толкающая к свершениям критичность сегодня не будоражила и не толкала. Катя равнодушно смотрела на грязные плинтусы, на полированную дверцу шкафа, всю в неопрятных разводах и липких отпечатках. Но она знала, как должно выглядеть приличное жилище. Так же хорошо она знала, что если немедленно не примется за дело, беспокойные мысли одолеют ее, обезволят, ввергнут в пучину самой страшной праздности, от которой все беды.

Подходящих тряпок не нашлось ни в ванной, ни в кухне. Но зато в шкафу была обнаружена  груда изношенного шмотья: майки, рубашки, джинсы, истертые местами до шелковой тончины.

Фронт работ обозначился, и когда Катя приступила к их выполнению, новые пункты из разряда «необходимо сделать» продолжали сыпаться в сознание, как спам в почтовый ящик. Но все это не  мешало ей думать, во всяком случае, не отвлекало от мыслей настолько, насколько бы хотелось.

Она думала о будущем — и ей было страшно. Она думала о настоящем — и ей было странно. Она вспоминала прошлое — и...  Раньше гладь памяти частенько манила ее глубинами; она ныряла в те места, на которых особенно ярко бликовали солнечные лучи, или погружалась туда, где прохлада освежала разгоряченную настоящим голову. Теперь зеркальное полотно воспоминаний как-будто раскололось, вонзаясь в душу самыми острыми своими осколками.

- Я так больше не могу, - сказала Катя Нелюбову через два месяца после Той ночи.

Нелюбов рассматривал сиреневые звездочки на потолке. Год назад Катя решила, что на потолке спальни должны быть звездочки и сама выпиливала трафареты из фанерки.

Катина голова лежала у Нелюбова на груди, и жесткие черные волоски щекотали ей щеку, стоило заговорить.

- Не могу ложиться с ним в одну постель. Вчера накормила его покупными пельменями... От обеда ничего не осталось, и не смогла себя заставить приготовить что-нибудь для него... Не могу решиться и рассказать ему все. Потому что понятия не имею, что будет дальше.

- Что будет дальше? - сказал Нелюбов, запуская пальцы в Катины волосы. - А дальше я заберу тебя у него.

- Заберешь? - и Катя быстро приподнялась, взглядывая на него большими глазами.

- Укрррраду, если кррража тебе по душе! - громко пропел Нелюбов, раскидывая руки.

Катя засмеялась.

- Сумасшедший...

- Да! Я сумасшедший! И сегодня же ты уйдешь ко мне, станешь моей Катькой, и никакой Варяг тебя не отберет!

- А как же завтра?

- А что завтра?

- Завтра здесь соберутся все наши.

- И что?

Катя растерянно пожала плечами.

- Надо убрать, приготовить...

Нелюбов в свою очередь пожал плечами.

- А послезавтра тебе понадобиться постирать Варягу джинсы на год вперед. А потом еще окна оклеить и кустики подстричь. Нет, Кать. Ты сейчас собираешься и едешь со мной. Я сказал.

Она умолила его подождать до завтра...

За месяц до этого звонок в дверь среди бела дня испугал, как обычно. Но голос Нелюбова («Катя, это я») вызвал реакцию, на какую не могли рассчитывать ни налетчики, ни коммивояжеры. В голове сразу образовалась паническая пустота, а по ногам разлилось тепло и слабость.

Нелюбов ворвался в дом этаким барсом, прижал Катю к стене, и от того поцелуя у нее случилось оргазменное блаженство.

Он стал приходить почти ежедневно, всякий раз без предупреждения. Однажды вечером Катя  удивилась, когда открыла дверь и увидела на пороге не Нелюбова, а Варяга...

За две недели до того, как Нелюбов впервые явился к Кате среди бела дня, муж выгуливал ее в театр, и в антрактном буфете они столкнулись с Нелюбовым. Он был один, стоял у окна и индифферентно потягивал коньяк. Она подошла к нему, пока Володя добывал пирожные и газировку. Ей совсем не хотелось знать мнение Нелюбова о спектакле, но он не зашептал страстным шепотом о любовных безумствах, и пришлось заговорить о театре. Разговор получился таким дежурным, что Катя начала сомневаться: да полно, было ли что? Но в тот момент, когда Володя уже отходил с добычей от буфетной стойки, Нелюбов украдкой тронул Катину руку и сказал: