Джейн Грин - Всё может быть

Мой мозг отказывается работать. Я должна его увидеть. Это единственное, что может мне сейчас помочь. Поговорить с ним. Заставить его понять, что у нас все получится, что мне наплевать на то, что у него нет работы, денег, потому что вдруг мне действительно стало наплевать. Все, что сейчас для меня имеет значение, — быть с ним рядом, все уладить, и единственный способ сделать это — поехать к нему.

Я забираюсь в машину, полная решимости спасти наши отношения. Сосредоточиваюсь на лондонском движении и наконец подъезжаю к дому Ника в Хайгейте.

Какое-то время сижу в машине, и внезапно меня охватывает сомнение: а стоит ли звонить в дверь? Стоит ли вообще с ним встречаться? Но поздно идти на попятную. Я не верю, что у нас все кончено, и не поверю в это, пока не поговорю с ним лицом к лицу, а если он поймет, какую боль причиняет мне, то передумает. Обязательно передумает.

Ник долго не открывает дверь. В какой-то момент я готова повернуться и уйти, мне становится плохо от того, что я делаю, обдумываю все заново, но только разворачиваюсь, как слышу тихий звук шагов вниз по лестнице.

Он появляется на пороге и явно пребывает в шоке оттого, что я здесь. Волосы спутаны, а полусонные глаза смотрят ошалело.

Я пытаюсь подобрать слова, которые заставили бы его вернуться, но ничего не выходит и остается только моргать, чтобы прогнать слезу, которая появляется в уголке правого глаза.

— Либби, — шепчет он и обнимает меня.

Я больше не могу сдерживаться — срываюсь, начинаю рыдать изо всех сил, а он стоит и обнимает меня, нежно поглаживая по спине. Я знаю, что все бесполезно, что я выгляжу как полная дура, что он уже не передумает.

— Пойдем лучше наверх, — наконец говорит он, мягко отстраняясь от меня, и ведет меня за руку вверх по лестнице, пока я пытаюсь вытереть лицо.

Мы какое-то время сидим в тишине, я в кресле, а Ник на футоне, и мне хочется только залезть на футон и обнять его, чтобы все вдруг стало хорошо, повернуть часы вспять и вернуть вчерашний вечер. Не верится, что все изменилось так быстро. Мне уже нельзя приближаться к нему, потому что между нами все кончено, и стоит подумать об этом, как слезы снова начинают катиться по щекам.

— Боже, Либби! — шепчет Ник. — Мне так жаль. Я не хотел причинить тебе боль.

— Я не понимаю! — взрываюсь я. — Ты сказал, что, если бы мы встретились через несколько месяцев, все было бы в порядке, так почему же сейчас нельзя?

Ник молчит.

— Мне наплевать на деньги, — хлюпаю я и повышаю голос, будто он лучше поймет меня, если хорошенько крикнуть. — Мне все равно, что у тебя нет работы. Нам так хорошо вместе, Ник, почему ты так со мной поступаешь? Почему мы не можем дальше встречаться?

— Потому что мы не должны были эмоционально привязываться друг к другу, — мягко говорит он. — Я никогда не хотел причинять тебе боль, и мне невыносимо сейчас смотреть на тебя.

— Так почему же ты делаешь мне так больно? — Я смотрю на него, и мне все равно, что слезы уже катятся по лицу ручьями.

— Либби, — говорит он, подходит и садится на корточки, так что его лицо оказывается на одном уровне с моим. — Я сказал тебе с самого начала, что не готов к серьезным отношениям. Я знал, что ты привязываешься ко мне, но пытался не замечать этого, потому что понимал, что не могу дать тебе то, что ты хочешь. Я просто не готов. Мне очень жаль.

— Хорошо, — всхлипываю я, слегка приходя в себя. — Ты не можешь дать мне то, что я хочу. И что? Теперь я это понимаю. Но давай все равно продолжать встречаться. Ты не можешь сделать мне больнее, чем сейчас, теперь я точно знаю, на что мне рассчитывать. Нам же так хорошо вместе, мы так хорошо ладим!

Я пытаюсь сблизиться с ним, вовлечь его в разговор, но, кажется, чем больше говорю, тем больше он отдаляется от меня.

— Нет, Либби. — Он печально качает головой. — Я хочу видеть тебя, но не могу снова заставлять тебя страдать, а это случится, потому что я не готов впустить кого-то в свою жизнь прямо сейчас. И пусть ты говоришь, что это не имеет значения, я знаю, что именно этого ты хочешь. Но ничего не получится. Поверь мне, — он нежно прикасается к моей щеке. — Если бы я решил связать с кем-то свою жизнь, это была бы ты, но я просто не готов.

Слезы высыхают, и я понимаю, что мне его не убедить. Он уже решил. Теперь нет сомнений, это конец. Я встаю и иду к двери, пытаясь сохранить остатки уважения к себе, хотя теперь уже слишком поздно.

— Я тебе позвоню, — обещает Ник, провожая меня вниз по лестнице.

Я направляюсь к парадной двери, и мне кажется, что это ужасный, кошмарный сон.

— Что ты на этот раз натворила?

Моя мать, как обычно, во всем винит меня. Она никогда и не подумала бы, что это мужчины виноваты, — нет, нет! Это я их отталкиваю. Я готова вскочить и заорать на нее.

— Ты была слишком настойчива? — говорит она.

Больше всего на свете я жалею, что вообще что-то ей сказала. Я и не собиралась ничего говорить, правда не собиралась, но у моей матери есть это особое шестое чувство и она сразу поняла: что-то неладно. И прежде чем я успела сообразить, у меня уже само вырвалось: да, с Ником все кончено. Слава богу, ту часть истории, где я появляюсь у него в квартире, догадалась опустить. Это мне самой бы хотелось забыть.

Конечно, я жалею о том, что сделала. Жалею, потому что позволила ему увидеть себя абсолютно незащищенной. Выложила все карты на стол, а он смахнул их одним движением руки. В течение нескольких дней после того, как это произошло, я старалась ни о чем не вспоминать, потому что единственное, что вызывают такие воспоминания, — чувство стыда. Мне ужасно, глубоко стыдно.

— Нет, — злобно отвечаю я, — я не была слишком настойчива. Просто он не хотел серьезных отношений.

— Что это значит — не хотел серьезных отношений? А когда это, скажи мне, мужчины хотели серьезных отношений? — Она заходится смехом от своей шутки.

А я смотрю на нее и думаю: когда это моя мать стала таким экспертом в любовных делах? У нее же никогда никого не было, кроме папы. Да и кто еще станет ее терпеть!

— Ты же знаешь, что нельзя быть слишком доступной, Либби. Нельзя прыгать в постель на первом же свидании и появляться по первому же их зову.

Откуда она узнала?

— Ох уж эти женщины девяностых, — она качает головой. — Вы думаете, что у всех теперь равные права, но в сердечных делах все по-другому. Мужчины не меняются: им нравится преследовать добычу, а если ты преподносишь себя на тарелочке, они теряют интерес. Очень просто.

— Ничего подобного, мам, — возражаю я сквозь зубы. — Ты ничего не понимаешь.

— Знаю, знаю, ты думаешь, что я всего лишь твоя мама, но, между прочим, я смотрю шоу Опры, и Ванессы, и Рики, и все вы, современные девушки, делаете одну и ту же ошибку, и ответ ясен как божий день. Нужно быть недоступной, это решение всех проблем.