Рут Уинд - Музыка ночи

Алиша засмеялась.

— Мне тоже интересно. Ой, им это понравится.

Блю опустил локти на стол и придвинулся ближе к Элли:

— Должно быть, тебе придется посвятить некоторое время для выяснения моих секретов.

Тот же свет, что касался его ресниц, теперь ласкал линию его носа и падал в ямку над верхней губой. Элли выпрямилась и одернула юбку. Блю заметил этот жест.

— А ты, детка? — спросил он. — Ты танцевала под какую-нибудь песню босиком, напевая в тюбик губной помады?

Он проговорил это тихо, нараспев. Она посмотрела в свой стакан, позвенела кубиками льда.

— Нет, — ответила Элли. — Я тогда была старше.

— Да? — один слог, который скользнул медленно, словно палец в вырез ее платья. — Расскажи мне.

Маркус и Алиша, очевидно, обменялись тайными знаками, потому что в этот момент оба встали.

— Мы скоро вернемся, — сказала Алиша. — Я вижу одну приятельницу, с которой хочу познакомить Маркуса.

Блю даже не поднял глаз, Элли кивнула. Она не заметила, что он придвинул колено и теперь касался ее бедра. Кто-то бросил в музыкальный автомат несколько монет, и зал наполнили звуки "Мужественного мальчика".

Элли рассмеялась, а Блю покачал головой, через плечо глядя на Маркуса, который отходил от автомата с ничего не выражающим лицом.

— Босиком, да? — поддразнивала Элли. Блю поднял бровь.

— Достаточно обо мне. Ты была старше, — напомнил он, прикасаясь пальцем к ее руке.

— В колледже мы делили комнату с одной девушкой, которая встречалась с гитаристом, игравшим блюзы, — сказала она. — Она приглашала меня послушать, но я все занималась. Знаешь, я была хорошей студенткой.

— А что ты тогда изучала?

— Архитектуру, хочешь — верь, хочешь — нет. — Через столько лет Элли сама улыбнулась абсурдности своего выбора. — Я очень любила музыку, но не могла заниматься ею, поэтому и решила, что буду строить здания. Но в колледже студентов расселяли, согласуясь с их интересами и воспитанием, а я много училась играть на разных инструментах, вот и написала в анкете, что больше всего интересуюсь музыкой. — Она пожала плечами, вспоминая. — Я заполучила эту подругу, и все было хорошо, кроме того, что она постоянно пыталась затащить меня на тот или иной концерт или в тот или иной клуб. — Элли невольно возвращалась в воспоминаниях к одному вечеру. — Я училась в штате Нью-Йорк, там было холодно, к чему я никак не могла привыкнуть, и я провалила экзамен по математике, скучала по дому, и у меня даже не было парня. Блю хмыкнул:

— Не похоже на восемнадцатилетнюю.

— Именно. Так что моя соседка вытащила меня, и мы отправились послушать, как играет ее друг. То есть я слышала блюзы и до этого, но не увлекалась ими настолько. В тот вечер… — она замолчала, вспомнив боль, которую ощутила, когда он начал играть, — гитара словно рассказывала историю всего мира, но особенно мою историю. — Она покачала головой. — Это задело меня так глубоко, что я никогда не смогу объяснить. — Она улыбнулась. — Знаешь, кто это был?

Его глаза сверкнули.

— Скажи.

— Лерой Калхоун.

Он запрокинул голову, смеясь так же, как минуту назад, и его освещал золотой свет, придавая ему какую-то беззащитность. Лерой считался одним из лучших блюзовых гитаристов в стране, и его стиль — печальный, глубоко эмоциональный — мог выжать слезу даже из камня.

— И тогда, похоже, твоя судьба переменилась, — предположил Блю. — Ты на следующий же день стала изучать другие предметы?

— Нет мне потребовался целый семестр, чтобы решить, чем заниматься. Закончилось тем, что я поменяла колледж, чтобы изучать музыку с научной точки зрения. И только потом, еще через пару лет, я выяснила, чем хочу заниматься — а именно исследованием жизни музыкантов и тем, чтобы писать о них для таких людей, которые любят музыку, но не могут ее сочинять.

— И как я.

С некоторым чувством вины она подумала, что не очень много внимания сегодня уделяет Мейбл, и осмотрелась, стараясь представить себе, как все здесь выглядело при ее жизни. Кое-что показалось ей знакомым.

— У меня есть фото Мейбл в возрасте шестнадцати лет в клубе. Это не здесь?

— Здесь. Как сказал Маркус, они с Доком дружили. Наверное, именно он пригласил ее.

Элли положила руку на стол, задумавшись о девушке на снимке и гадая, не лежала ли здесь ее рука.

— Что же могло случиться? — размышляла она вслух. — Я просто не понимаю, как она могла пробиться к дверям, которые открывались перед ней, пропуская в огромный мир, — а потом взять и уйти.

— Ты ничего не обнаружила в письмах?

— О, я нашла массу деталей, касающихся ее жизни, о которых ничего не знала, и теперь понимаю, что это была за личность, и это тем более странно. Она не позволяла никому и ничему стоять у нее на пути, но это не была жесткость. Ей помогало врожденное чувство юмора.

— Я действительно думаю, что кто-то ее убил.

— Может быть. Но такое убийство трудно скрыть. — Он сжал зубы.

— Только не в те дни. И не черной женщины. Она могла бы исчезнуть где угодно и когда угодно, и никто даже глазом бы не моргнул.

Элли покачала головой:

— Нет, только не Мейбл. К тому времени она уже становилась известной, и ее особенно любили в тех районах, где жили негры. — Она подняла брови. — Не говоря уже о том, что она ничего не делала без чьей-то галантной помощи. Мужчины ее обожали.

— Тогда, может, она убежала с кем-нибудь?

— Я почему-то так не думаю. Нет никакого подтверждения тому, что она любила кого-нибудь из этих парней. Ни одно имя не повторяется в письмах больше одного-двух раз.

Моя интуиция подсказывает мне, что она просто ушла. Таков был ее выбор.

— Но почему?

— Вопрос на двадцать тысяч долларов Я не могу обнаружить ничего. Должно же быть что-то, какая-то травма, или тайна, или несчастная любовь. Что-то, понимаешь? Но я задокументировала почти всю ее жизнь, кроме шести недель, и не похоже, чтобы там было нечто необычное.

Пришел Маркус.

— Ох, и умеют же эти женщины болтать! Блю спросил:

— И когда был этот шестинедельный провал?

— В середине пятьдесят второго, за несколько месяцев до ее исчезновения.

— Обсуждаете исчезновение Мейбл? — спросил Маркус. Элли кивнула.

— У тебя есть какое-нибудь предположение?

— У Маркуса всегда есть предположения.

— Да, представь себе, — нисколько не смутившись, сказал Маркус. — Подумайте сами. Когда мужчина теряет все — его заставляет пойти на отчаянный шаг гордость, или честь, или какой-то удар, нанесенный его мужскому достоинству. Все эти люди, которые выпрыгивали из окон, когда рушился рынок ценных бумаг или когда выяснялось, что они годами носили женское белье.