Щенок - Крис Ножи
— Ну, как обещал… — невесело бормочет он и прячет озябшие руки в карманы куртки. Дане кажется, что перед ней десятиклассник, который едва отбился от девчонок, чтобы провести с ней вечер. — Проводил. Ты, если передумаешь…
— Не передумаю, — перебивает Дана. Зачем это все? Сейчас бы от бывшего отвязаться. — Я уже не чувствую давно ничего, все это во мне убито.
Даня сказал: нравишься просто, и она ответила тем же; только Даня ребенок еще совсем, мальчик, ему об учебе думать надо, а она тетка взрослая, старая уже, зачем ему это все?
Ребенок? Мальчик?
Ему восемнадцать, и пугает не математика, не разница в датах рождения, пугает смена ролей — вот прошлое, и она спасает его, вот настоящее, и он — ее.
Пугает? Лгунья!
Метр в плечах и два — в росте, его не воспитывать хочется, а лечь у ног — и пусть тенью от мира скроет.
Он — ее.
Даня сказал: нравишься просто, Даня домой позвал, Даня сломал нос бывшему. Это не бабочки в животе, не крылья за спиной и прочая чушь; это — стоять перед школьной влюбленностью, а в мыслях придумывать оправдание поласковее для другого мужчины.
— Ну, значит, прощай? — Антон достает из кармана сигареты, стучит по дну пачки, выбивая сразу две, мнется, как мальчик, не глядя в лицо. — Че, даже не поцелуешь напоследок?
— Не поцелую, Антон, хватит. — Дана опускает глаза, рассматривает квадратный мысок ботинок друга. Еще не хватало, чтобы Данька в окно увидел. — Значит, прощай.
Ледяное железо двери обжигает руку, домофон обычно пищит громко, темный подъезд будит, но сегодня ни писка, ни звука, дверь открывается без замка — опять сломали; Дана чувствует, как свербит в лопатках. Пальцы ловким движением снимают блокировку с «Нокии» — большой давит на клавишу «вверх», круглое желтое пятно от фонарика ложится на разбитые ступени. Свет в подъезде появляется с перебоями; столько раз и в управляшку обращались, и сами жители ставили лампочку, да только, наверное, гости тети Нины все расхлопывают, или еще бывает, приходят типы сомнительные греться у батареи, такие — с изрытыми лицами и коричневой гнилью на зубах, они ставят на подоконники бутылки с «Виноградным днем» и, громко матерясь, бегут рыгать на снег. Их в подъезд пускает тетя Нина, потому что покупатели, но они из привычки все портить лампочку разбивают, дети ночи несчастные.
Тень, что ли?
Дана оборачивается и, никого не найдя в темноте, продолжает шаг, и ей все чудится, что кто-то за ней по пятам идет. Неясное чутье опасности царапает ноготком сердечко, разворачивая рану: сейчас нападет со спины, накинет шнур на шею, и воздуха в легких станет мало, и Дана упадет на колени, захрипит.
Это Дана уже потом узнала, почему шрам за ушком — ей папа сказал, когда объяснял, из какого пекла его девочка выбралась: перекрыть воздух в трахее нереально почти, так не душат людей, хотя такому кабану, конечно, под силу. Дима действовал наверняка — пережать кровоток в сонной артерии, и все, потом только в гроб ложись. Игорь повернулся в машине всем телом — и улыбка сползла с лица. «Дочка, этот урод тебя убить хотел, — и Дана видит, как на шее вздувается вена, хотя внешне папа — само спокойствие, — я с ним поговорил по-мужски, но Дана… Если тварь эта снова покажется на горизонте — ты должна сказать».
Чувство вины проросло корнями — кое-как выкорчевали, и то вроде остались еще побеги. Столько раз вопрошала зеркало: «За что? Почему? Что я сделала?», только отражению сказать было нечего. Спроси у жука, которому отрывают жесткий панцирь, чтобы добраться до крыльев, — что он ребенку сделал? У гусеницы, которую лопнули пальцами, — чем она заслужила? В маленьком аду, названном домом, Дана ощущала себя букашкой, которую мучили иголкой из любопытства и потому, что могут.
Наверное, стоило сразу, как только машина Димы мелькнула тогда в потоке, сказать папе, что не почудилось; что он тут, наверное; что идет за ней, чтобы закончить начатое. Поздно уже. Если до встречи с Даней Дима просто пришел за своей вещью, то сейчас он вернется, чтобы кровью замыть унижение. Пусть возвращается, смеется Дана, теперь заходить в подъезд вовсе не боязно, теперь Игоря пустяком этим беспокоить — нет! Папа и так настрадался с нею.
Есть Даня и тяжесть ножа в ладошке, и монстров нет под кроватью больше.
Ключи холодные после улицы, дверь квартиры выдает бедность — обитая бордовым дерматином, в темных линиях трещин. Почему Даня все же решил продавать жилье? Впрочем, ответ может быть и не связан с Даной: едва ли эти стены хранят теплые воспоминания. Сначала смерть бабушки, потом — Анюты, сейчас вот — Андрея… Да и само детство — чаша с горем, вприкуску с ужасом. Так дети жить не должны. Даня просто стал очень взрослым, ему есть восемнадцать, там, кажется — Дана не знает точно, — после смерти владельца полгода исполняется, и по документам уже Даня хозяин квадратов… Наверняка ведь подсуетился, парень не просто умный — башковитый, соображает быстро. Дана вздыхает.
Нравишься просто… И в вуз хотел поступать тут же… Может, просто планирует взять поприличнее студию? Вполне. Сейчас евродвушки популярны очень — советские КГТ в обертке подороже. В эту столько вбухать надо, чтобы она приемлемый вид приобрела. Причем Дана еще в комнате Андрея не бывала — там, наверное, вообще полундра.
Почему я вообще об этом думаю?
Продает — и пусть, сам себе хозяин, взрослый парень уже, не вечно же ему за юбку Даны держаться? Неужели обидно, что бросает одну с проблемой, что забыл про нравишься очень, про вдох над ушком и поцелуй в щеку?
Дана
