Развод в 45. Предатель, которого я любила - Лила Каттен

дома, и я попросилась переехать к папе. Мама не оби…

– Ты что, вообще охренела?

– Артур, держи себя в руках.

– Не трогай меня, я сказал. Вы больные? Оба. Лена, это наша мама. Твоя мама… – я услышала его всхлип.

Теперь мне хотелось его позвать, но мой голос пропал…

– Валите отсюда. Оба.

– Брат…

– Проваливай к своей Вере вместе со своим отцом. Вон! – его крик пронзил все пространство и окончательно разорвал мое сердце.

Послышались шаги по коридору. И шорох, словно он скатился по двери на пол.

Нас разделяла тонкая дверь еще какое-то время. Затем сын поднялся и… вошел.

Мы столкнулись взглядом. Его – красные от слез, и мои, уверена, тоже.

Он знал, что я слышала. Он знал, что мне больно.

– Зачем молчала-то, мам? – спросил, грустно опустив плечи. – Не надо было.

– Прости.

Глава 29

– Ты снова приехал, – улыбаясь, смотрю на Артура, который, поблагодарив врачей центра, проводил меня до дверей и вернулся.

Он делает вид, что не злится, что всё в относительном порядке, но я знаю. Внутри у него всё кипит. И злится он, к тому же, частично на меня.

– Надо было и не уезжать, – бормочет он себе под нос, вытаскивая вещи из сумки. – Дурацкая учёба…

Когда он так делает, в такие моменты я словно смотрю на маленького мальчика-подростка, который делал точно так же, пока не успокаивался достаточно, чтобы поговорить.

– У меня не в порядке ноги, а не слух, сынок. И вещами займётся Лида. Ты можешь присесть, – кидает острый взгляд через плечо и снова отворачивается. – Ненадолго?

Он замирает, стоит ко мне спиной, чуть сгорбившись. Словно собирает силы.

Поэтому я не хотела, чтобы он узнал о ситуации. Артур склонен чрезмерно оберегать и идти против всего ради этого. А учёба – это очень важно. Я не могла допустить, чтобы он сейчас был в таком положении. Они с Леной очень разные в этом плане. Дочь всегда поверхностно воспринимала многие вещи.

Сын разворачивается и смотрит на меня обиженно.

С момента в больнице, как он вошёл в палату, минуты закрутились в сплошном хаосе. Пришёл врач. Меня выписали и… нам поговорить не удалось.

Сейчас нам это сделать придётся.

– Я злюсь, – говорит он сквозь стиснутые накрепко челюсти.

– Я тоже… почти постоянно, – уверяю его. – Я ужасно злюсь, даже когда улыбаюсь или смеюсь. Так бывает.

На самом деле, сложно не злиться. Потому что невольно задаёшься вопросами, на которые нет ответа. И приходит на эти пустоты, заполняя каждую, – злость. Даже не боль.

Но от злости тоже устаёшь. Она выматывает так сильно, что потом и на неё хочется наплевать, и на заданные ранее вопросы.

– Мама, – он вздыхает и падает в кресло у окна. – Когда ты так об этом говоришь, такое ощущение, что я слушаю доклад на тему эмоций.

Мои губы растягиваются в улыбке.

– Это не смешно.

«Знаю, сынок. Но мне так проще, порой, оставаться собой», – отвечаю ему мысленно.

– Когда ты успел повзрослеть?

– Только не надо об этом. Я знаю, что ты пытаешься сделать. Почему ты их прикрывала… сколько? Два месяца?

– Артур.

– Нет, мам. Даже не пытайся меня успокаивать. Особенно эта коза. Уж ей стоило всыпать, – он чуть ли не рычит. – Хотя нет, оба они… А отец? Как ты узнала? Надеюсь, он не притащил её сюда, в дом. Я не посмотрю на то, что он отец.

Из лёгких вырывается воздух, как в тот день, когда услышала всю ту грязь о Никите и другой женщине.

– Нет, что ты. Эта… любовница. Сестра мамы одной из моих учениц.

– Зашибись. Он вообще… – сын закрывает лицо руками.

Мне кажется, я вижу, как его трясёт. Но такова правда.

– Артур.

– Ну что? – смотрю на него не строго, а скорее испытующим взглядом. – Ладно, молчу. И что, эта мать ученицы всё тебе рассказала?

– Нет. Но у нас было занятие с Кариной, и дверь девочки осталась приоткрытой, а они говорили… громко и ясно.

– Жесть. Поверить не могу, что папа на эту фигню купился. Значит, нарочно дала о себе знать.

– Видимо, да.

Закрываю глаза, потому что самой себе кажусь какой-то ущербной и слабой.

– А было это когда?

– Разве это важно?

– Конечно важно. Я уехал в августе. Он сказал, что ты сразу подала на развод. Значит, незадолго до моего отъезда ты узнала об этом.

– В апреле.

– Что? И ты молчала всё это время?

– Артур…

– Мам, блин, – он чуть ли не подпрыгнул с кресла. – Ну хватит уже защищать меня, других.

– Больше не буду. Ты прав. Я… в общем-то, я так и хотела поступить.

Примирительно замолкаю. Думаю, ему стоит выговориться.

Сын начинает ходить по комнате, словно куда-то опаздывает.

– С апреля он с ней… – его губы поджаты, а пальцы в кулаках до белых костяшек. – Поэтому пропускал все ужины, – сын не спрашивает, он просто делает все выводы сам. – Обвинял тебя в аварии, а сам… Я ненавижу его, ма. Честно ненавижу. Ты должна была сказать, а не молчать.

– Артур, это уже есть.

Он замирает на полушаге и смотрит на меня. Затем внезапно подходит и садится на край кровати. Берёт мою руку в свои ладони.

– Пообещай.

– Что?

– Только не прощай его. Ты встанешь на ноги, я тебя отсюда заберу. Забудем про этот дурацкий город, но отца не прощай. Он тебя бросил. Ленка тоже дура. Я ей ещё дам подзатыльник, но отец…

Мне так нравится, когда он утвердительно говорит о том, что я встану на ноги. Каждый раз это не «если», а «когда», и это, наверное, вдохновляет больше всего.

– Не прощу. Не смогу, если честно. А если бы и захотела, делить мужчину с ребёнком, это… Я и не знаю, как назвать.

– С каким ребёнком?

Мои глаза округляются. Пытаюсь вспомнить, было ли в разговоре за стеной в больнице о ребёнке хоть слово, и не припоминаю.

– Женщина Никиты беременна. Он сказал, что порвал с ней в какой-то момент, но она объявила о своём положении, и он умолял не разводиться.

Артур без каких-либо эмоций, кроме сильнейшей ярости, встаёт, отпускает мою руку, положив её на постель. Затем разворачивается и выходит.

Дверь не успевает закрыться, как входит Лида.

– Чего это с ним?

– Лида… прошу тебя, останови его. Если он сейчас поедет к Никите, то боюсь, будет беда.

Она тут же выскакивает из комнаты