Ирландский спаситель - М. Джеймс

свою тарелку, мой желудок переворачивается. Александр не дал мне никакой посуды, и что-то во мне восстает против еды пальцами. Я долго смотрю на нее, пока Александр не замечает меня стоящей на коленях с нетронутой тарелкой.

— Ешь, Анастасия, — строго говорит он. — Не ослушайся меня снова.

У меня так сжимается горло, что я не знаю, как проглочу хоть один кусочек. Тем не менее, я заставляю себя взять морковку и откусываю от нее, пока Александр обращает свое внимание на свою еду. Еда вкусная, свежее всего, что я когда-либо пробовала, и приготовлена безупречно, но наслаждаться чем-либо из этого трудно. Глаза Иветт периодически устремляются на меня, и я вижу в них что-то, чего не совсем понимаю, какую-то враждебность, которая почти похожа на ревность.

Я не понимаю, почему она может ревновать ко мне. Но по мере продолжения ужина также становится ясно, что ее отношения с Александром, возможно, не такие, какими она хотела бы их видеть. Я вижу, как она редко отрывает от него взгляд, как она нетерпеливо наклоняется вперед, разговаривая с ним, как ее рука иногда ложится на его предплечье, когда она быстро говорит по-французски.

Он не прикасается к ней. Время от времени он смотрит на нее пристально, особенно когда она высказывает какое-то замечание, которое звучит подчеркнуто по ее тону, хотя я не могу разобрать слов, но он не смотрит на нее так, как она на него. И постепенно, глядя на них двоих, когда я ковыряюсь в своей еде и наблюдаю, как они едят, едва обращая на меня внимание, я думаю, что начинаю немного больше понимать их отношения.

Мне каким-то образом удается съесть со своей тарелки, и Александр гладит меня по волосам, убирая ее вместе с остальными блюдами.

— Хорошая девочка, — снова говорит он, и я чувствую небольшой, странный прилив удовольствия. Мне кажется бесчеловечным находиться здесь, на полу, моя тарелка поднята, как пустая собачья миска, но в то же время его похвала приятна. Я ерзаю там, где стою на коленях на ковре, чувствуя, как покалывание распространяется по всему телу, когда его пальцы пробегают по моим волосам, спускаются к основанию шеи, где они задерживаются на мгновение, прежде чем он встает.

Я хочу встать, мои ноги начинают неметь, и ступни болят от того, что мой вес приходится на колени, икры и пятки, но я не двигаюсь. Я вижу оценивающий взгляд Иветт на мне, и что-то во мне хочет понравиться Александру, быть хорошей девочкой для него. Заставить его бороться за меня, что бы Иветт ни предприняла в следующий раз. Если я буду хороша, может быть, он так и сделает. Может быть, он выберет меня, а не ее.

Такое ощущение, что я почти разделилась на двух разных людей, затяжные намеки на то, какой я была раньше, которая хочет бороться с подобными мыслями, и на то, кем я являюсь сейчас, кем-то настолько изголодавшимся по любви и ласке, что похлопывание по голове и простая похвала за послушание, которые я вообще не должна была давать, воспринимаются как подарок, как нечто, за что я должна быть благодарна. Не помогает и то, что Александр настолько физически привлекателен, по-настоящему красивый мужчина… именно такие мужчины когда-то привлекали меня, когда я все еще думала о таких вещах, как свидания и секс для собственного удовольствия.

Александр возвращается через несколько минут с блюдом с сыром, медом, фруктами и поджаренными ломтиками багета, а также серебряным френч-прессом, наполненным кофе, и двумя фарфоровыми чашками. Он не смотрит на меня, когда садится, как будто предполагал, что я все еще буду тихо сидеть там, и что-то внутри меня раздражается от этого. Я хочу, чтобы он оценил, что я веду себя хорошо, что я все еще стою здесь на коленях, когда кажется откровенно смешным, что от меня вообще должны требовать этого.

Его разговор с Иветт снова плавно переходит на французский, а я сижу, борясь между желанием заплакать и желанием опуститься на колени в полной тишине, чтобы, возможно, Александр как-нибудь вознаградил меня позже. Я даже не знаю, что это может быть или чего я могу хотеть, только то, что я начала жаждать краткой вспышки счастья, которую я получаю от его удовольствия.

Мгновение спустя Александр наклоняется, и я понимаю, что в его пальцах кусочек сыра, кусочек чего-то, что выглядит более изысканно, чем любой сыр, который я когда-либо ела. Однажды в Джульярде была выставка ballerina showcase со шведским столом, на котором были такие сыры, целые тарелки, но я бы не осмелилась взять даже кусочек. Наши учителя следили за нами, как ястребы, чтобы убедиться, что никто из нас этого не сделал.

У меня текут слюнки, когда Александр протягивает его мне, подавая как лакомство, когда я наклоняюсь вперед и беру его из его пальцев. Это кажется менее интимным, чем раньше, когда он скармливал мне кусочек круассана, но даже сейчас он медлит, кончиками пальцев касаясь моей нижней губы, пока я ем кусочек сыра.

Он все время разговаривает с Иветт, но я чувствую на себе ее взгляд, когда он кормит меня, ломтиками сыра, и маленькими кусочками клубники с медом. Если бы не Иветт, сидящая там, и то, как я стою на коленях возле его кресла, это было бы почти романтично… прикосновение моего языка к его коже, когда я беру каждый маленький кусочек пищи, и то, как его кончики пальцев задерживаются на моем рту. Постепенно, кусочек за кусочком, я чувствую, как мое сердцебиение начинает ускоряться, дыхание учащается, по коже распространяется покалывание, как той ночью в ванне. Оно растекается по мне, концентрируясь между моих бедер, заставляя меня дрожать и пульсировать, когда я тяжело сглатываю, стараясь не показывать, что это заставляет меня чувствовать, особенно не под пристальным взглядом Иветт, устремленным на меня.

Кажется, что трапеза длится вечно, пока я почти не начинаю ерзать на коврике, ерзая, пока Александр кормит меня маленькими кусочками, продолжая беседу с Иветт. Наконец, он встает, собирая блюдо и кофейные чашки, а я, дрожа, опускаюсь на колени, надеясь, что она меня не заметит.

Но, конечно, она это делает.

— Вставай, любимая, — говорит Иветт своим мягким голосом с сильным акцентом. Она подходит к окну по другую сторону стола, приоткрывая его наполовину, чтобы вечерний ветерок и аромат цветов с террасы квартиры могли проникать внутрь вместе с дымом от ее сигареты. Она прислоняется к низкой, обшитой панелями стене и смотрит на меня сверху вниз. — Поторопись, малышка.

Я не могу поторопиться. Мои ноги затекли от долгого стояния на коленях, ступни болят от долгого дня, и я почти спотыкаюсь, когда встаю, наклоняясь вперед и хватаясь за