Обладать и ненавидеть (ЛП) - Грей Р. С.

Он двигается по танцполу так быстро, что я едва успеваю за ним, но это так весело, как взрослая версия аттракциона «Чайная чашка» в Диснейленде. Мы кружимся и кружимся, и Оливье спрашивает меня, знаю ли я эту песню.

Она смутно знакома, но у меня слабый музыкальный слух.

После того, как я качаю головой, он ухмыляется.

— Это живая версия «Вальса № 2» Дмитрия Шостаковича. Один из моих любимых.

— Это прекрасно.

— Да, и у тебя все хорошо. Я сломал только один палец на ноге.

— О, прекрати, — стону я, замедляясь, как будто собираясь остановиться.

Он мне этого не позволяет.

— Я шучу. Ты прекрасна.

Песня начинает затихать, и на танцполе наступает кратковременное затишье, когда партнеры расходятся и уходят, а их место занимают другие.

Я отступаю от Оливье и отпускаю его руку, но он продолжает держать меня за талию, когда я смотрю налево и вижу, как Уолт пробирается сквозь толпу, направляясь ко мне с уверенной грацией. Его лицо невозможно прочесть, рот сжат в ровную линию, глаза слегка прищурены в уголках. Детали о нем, к которым я привыкла, возвращаются с поразительной ясностью: его острые скулы, квадратная челюсть, высокий рост, широкие плечи. В своем черном смокинге он похож на темную тучу, закрывающую солнце, когда он спускается на нас.

Оливье замечает его не сразу. Он как раз собирается что-то сказать мне, когда Уолт прерывает его.

— Ты не возражаешь, если я украду свою жену?

Мое сердце бешено колотится в груди, и я снова пытаюсь отодвинуться от Оливье, но безуспешно.

Оливье слишком медленно отпускает меня, оглядывается, а затем откидывает голову назад, чтобы встретиться взглядом с Уолтом. Разница в росте между ними, кажется, в данный момент может измеряться милями, и это имеет прямое отношение к угрюмому выражению лица Уолта.

— Ах, конечно, — говорит Оливье с уверенной непринужденностью. — Я уже начал думать, что тебя не существует.

Уолт хмурится, и по мне пробегает волна смущения. Я краснею, как будто сделала что-то не так, и, возможно, так оно и было. Может быть, мне не следовало так долго наслаждаться вниманием Оливье. Может быть, мне следовало уйти от него с самого начала. Но сейчас уже слишком поздно возвращаться.

— Оливье Раппено, — говорит он, протягивая руку. — И ты не нуждаешься в представлении, хотя я немного удивлен. — Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Ты сказала, что твоя фамилия Брайтон, а не Дженнингс.

Взгляд Уолта скользит по мне, и я почти съеживаюсь.

— Да. Извини, я должна была уточнить, — говорю я с гримасой. — Моя девичья фамилия Брайтон, и я все еще привыкаю к перемене.

Оливье улыбается. Уолт этого не делает.

Оркестр ансамбля снова начинает играть, и на этот раз я сразу узнаю песню «Вальс цветов» Чайковского.

Уолт делает шаг вперед и протягивает мне руку, чтобы я приняла ее, чтобы он мог утащить меня с танцпола.

Оливье отступает назад и кивает мне.

— Я найду тебя позже.

— Нет, боюсь, ты этого не сделаешь, — говорит Уолт. — Думаю, вы провели достаточно времени с моей женой, мистер Раппено. Спокойной ночи.

И затем, к моему полному шоку, вместо того, чтобы оттащить меня, Уолт притягивает меня к себе и захватывает мои руки в тот же захват, что и Оливье всего несколько мгновений назад. Затем он ловко начинает кружить меня в вальсе.

Легкость, которую я чувствовала в объятиях Оливье, исчезла в одно мгновение. Я дрожу как осиновый лист, а Уолт продолжает вести меня, его крепкая хватка захватывает мою руку, так что у меня нет ни малейшего шанса ускользнуть, даже если бы я захотела. К сожалению, я этого не делаю. Мне это нравится, даже если Уолту, кажется, это не нравится. Мы стоим почти грудь к груди, пока он ведет меня в танце, не делая никаких попыток завязать разговор. На самом деле, он смотрит через мое левое плечо, как будто хочет избежать встречи со мной любой ценой.

— Мне жаль, что я плохо танцую, — говорю я, пытаясь вовлечь его в разговор.

Он не идет мне навстречу, как я надеялась.

— Ты сердишься на меня?

— В ярости, — выпаливает он.

— Почему? Я просто танцевала с ним.

Он глубоко вдыхает, но не отвечает.

— Это из-за того, как другие люди воспримут это? Что я флиртовала с другим мужчиной на глазах у своего мужа? Конечно, тебя не так уж сильно волнует мнение других.

— Нет.

— Тогда в чем же дело?

— Элизабет, — предупреждает он, как бы умоляя меня бросить это.

— Нет. Скажите мне. Я тебя не понимаю, Уолт. Действительно. Ты самый загадочный человек, которого я когда-либо встречала. Ты игнорируешь меня чаще, чем нет. В одну минуту ты целуешь меня, а в следующую ведешь себя так, как будто едва можешь выносить мое присутствие.

Его взгляд скользит по мне, и я снова борюсь с желанием съежиться. Когда музыка набирает обороты, струнные инструменты выстраиваются один на другом в бешеном крещендо, я поднимаю подбородок и умоляю его рассказать мне. Моя рука крепче сжимает его. Мой взгляд остается твердым.

— Пожалуйста, — шепчу я.

Затем, так же быстро, как и в прошлый раз, он наклоняется и прижимается своими губами к моим — только этот поцелуй не поцелуй. Это заклинание, которое уносит нас из этого музея, подальше от музыки и сверкающей толпы. Мы одни, он и я, его губы прижимаются к моим, его руки двигаются, чтобы обхватить мое лицо.

Я подхожу к нему и встаю на цыпочки, пытаясь встретиться с ним взглядом, чтобы показать ему, как я хочу, чтобы он продолжил.

Хотя его губы мягкие, его поцелуй не нежный. Это олицетворение собственности и власти.

— Элизабет, — шепчет он мне в губы, отстраняясь, как будто от боли.

Мое имя — это признание, и я закрываю глаза и позволяю своей голове упасть на изгиб его шеи.

Затем он отстраняется, глядя на меня сверху вниз.

— Теперь ты видишь? — спрашивает он.

Я киваю, начиная понимать.

Он отводит взгляд, и я вспоминаю тот факт, что мы стоим на краю танцпола, остановившись, пока танцоры продолжают двигаться вокруг нас.

Я очень сомневаюсь, что Уолт из тех, кто любит публичные проявления чувств. Он такой же скрытный, как и все, кого я когда-либо встречала, поэтому мгновение спустя, когда он откашливается и говорит, что пора уходить, я не спорю.

— Мне просто нужно вернуться к нашему столику и взять свою сумочку, — говорю я, отступая назад, ожидая, что он отпустит мою руку. Вместо того, чтобы оставить меня, он продолжает держать меня за руку, направляя меня обратно в том направлении. — Я бы сразу вернулась, — говорю я ему серьезно.

Он хмурится, как будто не веря своим ушам.

— Да, точно так же, как ты сделала, когда ходила в дамскую комнату раньше.

— Ну да, я планировала это, но потом я отвлеклась.

— На Оливье.

— На аукцион, — подчеркиваю я. — У них там есть Магритт.

— Да, я знаю. Мой консультант по искусству упомянул, что картина будет здесь, и я уже планировал сделать за нее ставку.

— Сейчас?

— Нет. Мы сделаем это на обратном пути.

Как и обещал, он ведет меня в аукционный зал после того, как я забираю свою сумочку, и я клянусь, он получает удовольствие от того, что повышает ставку Оливье на единицу. Я удивлена, что он не вычеркнул имя Оливье ручкой. Я отвожу взгляд после того, как замечаю первые несколько нулей, которые он записывает, ошеломленная количеством денег, которыми эти люди разбрасываются, как будто это ничего не значит.

— Как долго еще будет открыт аукцион? — Уолт спрашивает одного из координаторов, находящихся в комнате.

Она смотрит на часы, прежде чем ответить:

— Пять минут.

— Хорошо, — говорит он, бросая ручку. — Если кто-то перекупит меня на Магритте, позвоните. Я не позволю этому пройти без боя.

— Конечно, — говорит она с благоговейным кивком.

Его взгляд встречается с моим, и я хмурюсь, задаваясь вопросом…

Затем, прежде чем я успеваю надавить на него, было ли это двусмысленным или нет, мы снова уходим, идем по коридору к главному входу в музей и забираем наши вещи из гардероба. Впереди маячат двери, и я уверена, что лимузин стоит у тротуара, ожидая нас снаружи. Я уже чувствую сдвиг между нами, магия исчезает. Моя карета Золушки скоро снова превратится в тыкву, и мне нечем будет похвастаться.