Анна Дэвис - Такси!

И фонарик, и гаечный ключ хранились в багажнике. Одна беда — чтобы достать их, нужно выйти, а неписаное правило таксистов гласит: «Не вылезай из машины, если внутри кто-то есть». Глазом моргнуть не успеешь, как уведут сумку с деньгами. Но если я буду без оружия, то как, черт побери, мне его отсюда выволочь?

Дыхание прерывалось и руки тряслись, когда я схватилась за дверную ручку. Пока доставала из багажника фонарь, тип не двинулся с места. Тогда я распахнула дверцу и вцепилась в его левую руку. От него несло спиртным и мочой. Толстяк не шевелился, даже не пытался от меня избавиться. Я пыхтела, тянула — без толку. Зажигалка была у толстяка в правой руке, и он упорно пытался поджечь обивку.

Я замахнулась фонарем. Неужели действительно пущу его в ход?

— Выкатывайся, мудак!

Внезапно он двинул меня головой в живот, точно тараном. Я отпрянула, пытаясь устоять на ногах, а жирный вылетел из машины, оттолкнул меня в сторону и, припустив по улице, исчез среди домов.

Согнувшись, я прислонилась к машине. Пока переводила дыхание, топот сандалий смолк в ночи. В небе надо мной светила белая круглая луна.

Джонни приготовил мне суп; точнее, перелил его в кастрюлю и подогрел. Ничего замысловатого — не какие-нибудь изысканности из Ковент-Гарден, — просто жестянка «Хайнц». Потом достал щербатую посудину и полез в буфет за ложкой.

— Извини, — пробормотал он, протягивая мне тарелку. — Надо бы тебе хлеб с маслом предложить, но у меня все кончилось.

— Неважно. — Действительно, какая разница.

Пока я глотала суп, Джонни настроил гитару. Она вся была в ожогах от сигарет, в жирных пятнах, в клочках отлипших наклеек. В боевых шрамах — как и ее хозяин. Джонни играл «Жаль, что тебя здесь нет» из репертуара «Пинк Флойд», и песня у него звучала жалобно, тоскливо. Он не спрашивал, что случилось со мной, и я ему не говорила. Это наши с Джонни лучшие минуты — когда он не спрашивает, а я не говорю. Потом он играл «Отель "Калифорния"». И «Роксанну». А когда настал черед «Убийцы-психопата», я закрыла глаза и снова увидела бледное круглое лицо в лунном свете. Вспыхнуло-погасло. Вспыхнуло-погасло.

Я пришла к Джонни просто потому, что он живет ближе всех остальных к полицейскому участку. Или дело не только в этом? С другими уютнее, но они бы и довели меня до точки своими причитаниями. У Джонни хватает ума этого не делать. Он знает, как меня успокоить, — поет мне песни. И я знала, что вернусь. Знала, что прощу его.

— Да… — Джонни отложил гитару в сторону, — я хотел тебе кое-что показать.

— Что?

Он полез под подушку и достал оттуда потрепанный бурый конверт. Протянул мне:

— Открой.

Я подняла глаза. Джонни улыбался — редкий случай.

— Давай же. Открывай.

Клапан был не заклеен, а загнут внутрь. Я открыла конверт и запустила туда руку.

— Джонни… — Пачка денег. Десятки, двадцатки, новенькие и старые. — Сколько здесь?

Джонни, посмеиваясь, потирал руки.

— Пять сотен сорок милых фунтов ее королевского величества.

— Откуда ты их взял?

Смех смолк.

— Господи, Кэйти, с чего такая подозрительность?

— С того, что она мне свойственна. — Я убрала купюры обратно в конверт. — У тебя же нет денег.

— Был счастлив принять твой вотум доверия. — Джонни выхватил у меня конверт и запихнул его обратно под подушку. — А я-то хотел спросить, как тебе идея смотаться куда-нибудь на недельку! Хотел.

— Ох, Джонни… Извини. У меня ночь поганая. Но ты и сам должен понять, что выглядит это странно. У тебя же никогда не было денег.

Джонни потянулся к стоящей рядом банке «Бекс» и отхлебнул из нее, не сводя с меня неприязненного взгляда.

— Выиграл я их, ясно? Выиграл в покер.

— Просто взял и выиграл? Темнишь, Джонни. С каких пор ты увлекся покером? С кем ты играл?

— Не твоя забота, детка. Или веди себя нормально, или я забуду о поездке и куплю вместо этого новую гитару. — И Джонни взял свою старушку. — Куда бы ты хотела? Греция? Италия? Канары?

— Дай подумать. — Для меня такие поездки проблемны. Если ты исчезаешь на неделю-другую, а потом появляешься загорелая и искусанная москитами, люди смекают, что ты в это время не по Лондону в такси колесила… — Лучше тебе положить деньги на хранение. В банк или еще куда-нибудь. Туда, где до них никто не доберется.

— Да-да. — Джонни взял пару аккордов.

Я уносилась в мир фантазий. А может, это замечательная мысль — отправиться в путешествие с Джонни. Скинемся и вместе удерем куда-нибудь. Уберемся подальше от Лондона со всеми его психами. Уедем и никогда не вернемся.

— Спой ту песню, свою, — попросила я. — «Плакучую иву».

Джонни просьбу проигнорировал — и снова затянул «Убийцу-психопата».

11.03 утра. Я так и не заснула. Джонни все еще дрых, когда я уходила. Несколько часов я пролежала, наблюдая, как подергиваются глазные яблоки под опущенными веками, как кривится рот, как сжимаются и разжимаются пальцы. Интересно, что ему снится? Я попыталась разбудить его и предложить где-нибудь позавтракать вместе, но Джонни идею не одобрил. Я сказала, что надо чаще вылезать из дома, иначе он совсем дойдет до ручки и заработает боязнь пространства. Джонни меня послал и завалился спать снова.

На улице было сыро; маленькие улитки ползали по тротуару, оставляя на асфальте серебристые следы. Мой кеб, как обычно, стоял за ржавым белым фургоном. Забравшись внутрь, я снова ощутила запах паленого пластика. Опустив окошко, чтобы вонь хоть немного выветрилась, стала проверять мобильники. Глаза слипались и были вязкими, словно яйца всмятку.

Розовый телефон — Эми: «Деточка моя, спасибо большое за столик. В комнате он смотрится сногсшибательно. Такой красивый, такой старинный, даже стыдно ставить на него компьютер. Ты просто чудо».

Зеленый телефон — Ричард: «Привет, Китти. Позвони мне, пожалуйста. Такое чувство, будто ты меня избегаешь, и я не знаю почему. Просто позвони».

И все. Больше никаких сообщений. В том числе и от Моргуна — относительно завтрашнего дня. Интересно, это как-то связано с его поспешным бегством из кафе?

Я была не в настроении звонить Ричарду, но голос его звучал так напряженно, так дрожал… Лучше не тянуть. Он взял трубку через два гудка:

— Ричард Мидоуз слушает.

— Привет, Ричард, это я.

— А, привет. — В его голосе боролись досада и радость. — Как у тебя дела?

— Отлично. Я вовсе от тебя не прячусь, Ричард.

— Не похоже. Говоришь, что свалилась с гриппом, не позволяешь себя проведать; давай начистоту — даже адрес свой не сообщаешь, а потом не перезваниваешь целыми днями. Я беспокоюсь, никак не могу тебя застать — и вдруг натыкаюсь на тебя с какой-то подругой в Ислингтоне! Что я должен думать, Китти? Что я вообще для тебя значу?