Эмилия Кинг - Чисто английские вечера

– Хорошо, миссис Томпсон, спасибо…

Он говорил и действовал, как в тумане. Впервые его чувства совсем не подчинялись ему. Врач был краток и хмур.

– Ничем порадовать не могу, Стоун, – вздохнул он, отойдя от постели старика. – Боюсь, состояние мистера Тимоти критическое…

– Спасибо, сэр.

– Если его состояние ухудшится – вызовите меня. Конечно, сэр.

– Сколько лет вашему отцу, Стоун? – врач скучающим взглядом обвел комнату и достал из кармана жилетки часы. – Семьдесят есть?

– Да, сэр, семьдесят пять.

Врач сокрушенно покачал головой и повторил:

– Если станет хуже – немедленно зовите меня.

– Да, сэр, конечно.

Врач ушел, оставив в душе Питера щемящую пустоту и ощущение безнадежности.

Проходящая в Гроули-холле конференция завершалась. Все обитатели большого дома жили ожиданием прощального банкета. Он готовился давно и обстоятельно. Сияющие чистотой покои еще и еще раз терли и скребли. Стоун и Эмили падали от усталости, прислуга сбилась с ног. Кухня работала, как маленькая фабрика. Здесь царила миссис Лонг. Лиззи уже попривыкла и стала всеобщей любимицей. Ее спокойный ровный характер не давал повода для недовольства никому. Только Сарра Тикет иногда пыталась поддеть девушку. Дело в том, что у нее самой были кое-какие виды на Чарльза, а тот с приходом Лиззи почти ни разу не перекинулся с ней словечком, чего не бывало прежде.

По всему дому гремели колокольчики. В лакейской была установлена особая механическая система – смонтированы четыре дюжины небольших колокольчиков. Каждый колокольчик был соединен шнуром или струной с одной из многочисленных комнат второго этажа. Таким образом господа имели возможность из любой комнаты дома вызвать прислугу. Под колокольчиками находились маленькие таблички с названием комнаты. Звон стоял непрерывный, слуги Гроули-холла и приезжие, сопровождавшие своих господ, ни минуты покоя не знали. Но Сарра всегда находила минутку, чтобы ввернуть ядовитое замечание:

– Все мужчины – дураки. Вот Чарльз, например. Он только то и делает, что просит прощения у Лиззи. За что? Нет, вы поглядите на него. Все еще продолжает за ней бегать. Теперь потащился в дровяной сарай.

Все было именно так, как говорила Сарра. Чарльз ходил за Лиззи по пятам – из кухни в моечную, из моечной – в сарай. Она же молча проходила мимо, не удостаивая его ни единым словом. А если он становился на ее пути, говорила:

– Дай мне пройти, слышишь? Ты мешаешь мне работать.

Парень не на шутку увлекся и ничего с собой поделать не мог.

Наконец, наступил последний день перед банкетом. В библиотеке стоял длинный сверкающий стол, уставленный серебряными приборами и хрусталем. Посередине возвышалась фарфоровая ваза с цветами. Стенки вазы были тончайшие, полупрозрачные.

Стоун вместе с Чарльзом наводил порядок на столе. Каждый предмет имел свое строго обозначенное место. Более того, расстояние между вилками, ножами, тарелками и прочими бесчисленными атрибутами пиршеств, тоже должно было быть определенным. Этим и был занят Питер – проверял линейкой точность сервировки. Чарльз, затаив дыхание, следил за его лицом и болезненно морщился, если дворецкий слегка поправлял положение приборов.

– О, Чарльз, что-то здесь не то.

– А что, сэр?

– Нет, нет. Бокал чуть дальше, разве вы не знаете?

– Вот так?

– Да, хорошо. А внизу все в порядке? – сказал Стоун, не отрывая взгляда от линии фужеров.

– Да, сэр. Должны все успеть.

– Мы готовим ужин, Чарльз. Последний ужин на этой конференции.

– Да уж, сэр, на кухне творится что-то неописуемое.

– Но там у них все в порядке?

Да, я думаю все в порядке, иначе кто-нибудь уже прибежал бы.

– Но вы, Чарльз, имеете полное представление о том, что там происходит? В каком состоянии подготовка?

Да, сэр. Но, конечно, в секреты кулинарии я не посвящен.

– Этого вам и не надо, но помощник дворецкого все должен держать в руках, иметь всю информацию.

– Да, сэр.

Выбрав минутку, Питер поднялся к отцу. Высоко под крышей в комнате с косым потолком, повторяющим наклон кровли, на высокой железной кровати лежал старик-Стоун. Для этого человека жизненный путь завершился. Старик держался с достоинством, спокойно. Но внутренняя работа души делала его, и без того не очень разговорчивого, суровым и замкнутым. Высокое солнце мягко освещало небольшую чистенькую комнату.

– Как ты себя чувствуешь? Лучше? – обратился к отцу Питер, страдая от «казенности» своего вопроса.

– Сын мой… – как бы не заметив вопроса Питера, проговорил Тимоти Стоун; он находился в мире мыслей.

– У меня столько дел, отец, – Питер почему-то смущался того, что мог ему сейчас сказать отец. Он не хотел его напутствий, поучений, ему было бы тяжело все это слушать. – Мы, может быть, поговорим с утра?

Старик не слышал сына. Он решил говорить и начал говорить, твердо глядя перед собой:

– Я очень любил твою мать. Наша любовь была не по нутру всем окружающим, всему миру. А мы любили друг друга, теряя от этого родных, друзей, положение, репутацию. Не верь тому, кто скажет тебе, будто мы были несчастны. Будто кто-то из нас кому-то искалечил жизнь. Нет. Это все объединились против нас и изо всех сил пытались помешать нашей любви. Ты, желанный и любимый сын, знай: страсть, рождающая жизнь – священна. Ничем нельзя унизить или победить любовь. Только два человека имеют право судить друг друга – влюбленные. И не сомневайся, Питер; то, что кажется всем падением и ошибкой, на самом деле высшая справедливость и гармония…

– Я горжусь тобой, – продолжал старик после небольшой паузы. – Надеюсь, я был для тебя хорошим отцом… Я пытался быть лучшим…

Тимоти Стоун обвел взглядом комнату и пришел к выводу, что он все сказал, что хотел.

– Давай, давай, сынок, – тихо прохрипел он, отвернувшись. – Иди вниз, а то они без тебя и без меня бог знает что могут натворить.

Питер двинулся было к выходу, сознавая правоту последних слов отца, но остановился в нерешительности. Что-то насторожило его в поведении больного, в его непривычно длинных, как проповедь, речах.

У одной стены в буфетной был огромный шкаф с посудой: сверкающие ряды графинов и бутылок, сифонов и высоких, тонкого стекла, бокалов. У другой – два изящных шкафчика в барочном стиле радовали глаз чудесным фарфором, хрусталем и серебром, великолепными старинными блюдами, блюдцами и чашками, чашами, кувшинами, розетками…

Питер Стоун окинул все эти сокровища оценивающим взглядом и быстро прошел через комнату к двустворчатой двери, где находилась кухня. Еще из-за двери он услышал смех и возгласы девушек, перекрываемые зычным голосом кухарки. Распахнув двери, он попал в гущу деловой суеты. Большая, выложенная кафелем кухня сверкала чистотой. Огромная плита с великолепной высоченной трубой, казалось, была только что отмыта, выскоблена, отполирована. Собрание медных кастрюль, котлов, горшков, сотейников, сковородок всех видов и размеров – от крохотных, где только одному яйцу уместиться, до громадины, аршин на аршин – было до того начищено, что мистер Стоун мог смотреться в них, как в зеркала.