Мария Спивак - Черная магия с полным ее разоблачением

Хотя он зовет, чуть не каждый день. Первый раз, наверное, через неделю, как я в Москву вернулась. Позвонил и говорит:

— Клепка, у меня к тебе предложение!

— Какое, — спрашиваю, — деловое?

— Очень! Выходи за меня замуж!

Я только рот открыла. Здрасьте, думаю, не хватало. Сейчас откажу, а он звонить перестанет. Что для меня к тому времени уже был кошмар. Я ведь, маньячка последняя, наш поцелуй на вокзале снова, снова и снова вспоминала, по сто раз на день, и млела вдобавок, как дурочка. Но даже думать не хотела, что все это значит.

Растерялась тогда, не сразу нашлась, что ответить.

— Давно сочинил? — спрашиваю.

— Давно, — отвечает. — Как увидел тебя в лесу, так и понял: вот она, моя будущая жена.

— Скажите, пожалуйста, какой провидец.

— Провидец — не провидец, а некоторые вещи знаю. Никуда тебе от меня, Клепка, не деться. Моя будешь.

Меня в жар бросило, мурашки по телу побежали, голова закружилась. Хотелось кричать: «Говори, говори еще!» Но нельзя же.

— Какой ты, Тошка, самоуверенный.

Спокойно так сказала, а саму колотун бьет, руки-ноги ходуном ходят.

— Вовсе нет. Просто знаешь, как говорят: мы с тобой созданы друг для друга. Поэтому поженимся, будем жить-поживать, добра наживать и умрем в один день.

— И много мы добра наживем?

— Да уж не меньше, чем у твоего директора. А если и меньше, что за беда? Была бы любовь, остальное приложится.

— Хорошо, а где мы будем жить?

— А где хочешь! Могу я в Москву перебраться, как-нибудь устроюсь, а лучше ты домой возвращайся. Москва — сволочной город.

— С чего это «сволочной»?

— С того, что когда мы там встречались, ты была, как ежик, на которого сразу десять лис нападает, и по виду старше на десять лет. Нет, не по виду… держалась так. А дома ты другая, девчонка совсем, заводная, веселая… любимая. По-моему, Москва тебя заедает. Вот что в ней хорошего? Можешь мне объяснить? Только не говори, музеи и театры.

Вообще-то, я как раз хотела сказать: культурная жизнь, но, по-честному, музеи и театры мне до лампочки. Магазины, пожалуй, да. Хотя, по сути, и они теперь везде одинаковые. А так квартира, работа, телевизор. Если не знать, что ты в Москве, то и не догадаешься. Подумала я об этом, и так вдруг домой захотелось — не передать! Но я наваждение отогнала. Нет уж, думаю, к черту. Ты, Антоха, конечно, гипнотизер, но меня тебе не заморочить. Даром я, что ли, за свое нынешнее положение воевала? Осталось только Ваню с женой развести, и дело в шляпе, а я вдруг возьму и все брошу?

Обидно, что Ваня сам меня замуж не зовет. Наоборот, всячески этой темы избегает, и даже когда его к стенке припрешь, выскальзывает, как угорь. Сразу делает похоронное лицо:

— Я пока не могу травмировать Тату подобными разговорами. У нее очень слабая нервная система, а мы и так причинили ей много боли. Давай немного подождем.

А еще лучше вместе порыдаем; давненько мы этого не делали. Ой, ну их на фиг!

Короче, влипла я по уши и даже не поняла, когда и как. Вот оглянешься назад и не скажешь: досюда Тошка мне был по барабану, а тут я о нем думать начала. Незаметно под кожу влез. Но теперь-то мне без него никуда, а что делать? Свихнуться можно. Пробовала предложить:

— Перебирайся в Москву, хоть ближе друг к другу будем. Он и слушать не захотел.

— Просто так, — говорит, — никуда перебираться не стану, мне и здесь хорошо. У меня своя жизнь, друзья, работа. Вот если ты за меня замуж согласишься пойти, а с Москвой расставаться не захочешь, тогда — пожалуйста, я готов. Не думай, я быстро устроюсь, все-все у тебя будет, что только пожелаешь, я по одному твоему слову землю переверну. Но делить тебя с твоим Ваней не собираюсь, даже не надейся.

Мне от его слов и тоскливо, и сладко; наговоримся, а потом я сижу, смеюсь и слезами заливаюсь. Такая любовь пропадает! Почему Ваня меня так не любит? То есть, любит, но не так? Столько с ним сложностей, сплошные шипы и колючки. А с Антохой, если б не по телефону, и говорить бы ничего не пришлось. Все с полуслова понимает, мысли читает на расстоянии.

И вот однажды он меня в очередной раз уговаривал замуж идти, я твердила:

— Думать забудь, я для себя давно все решила, — а сама про себя мечтала, как все брошу и к Тошке уеду. И вдруг он осекся на полуслове, замолчал, а потом совсем другим голосом, тихо-тихо, сказал:

— Люблю тебя, глупую. И ты меня любишь, я знаю. И чего тебе сейчас хочется, тоже знаю. Вот и давай, решайся!

Меня прямо холодом обдало. Чувствую: еще чуть-чуть, и побегу на вокзал за билетом. И что тогда будет?

В тот же день села и написала письмо. Дескать, дорогой Антоша, то, что у меня есть, бросать не хочу, мозги тебе пудрить — тоже, мне с тобой очень хорошо, но замуж за тебя не пойду. Прощай.

Два часа отправить не решалась. Протяну руку к мыши и отдерну — сердце кровью обливается. Как я, думаю, без него? Чем жить буду?

Когда отправила, ревела до самой ночи. Навзрыд. Ванька с работы пришел, перепугался.

— Что с тобой? Что с тобой?

Я его отпихиваю:

— Ничего, настроение плохое. Уйди!

И если б правда ушел, нисколечко бы не пожалела. Сдался он мне.

Прошла неделя. Я чуточку успокоилась, хотя первые дни то и дело в почту заглядывала и телефон из рук не выпускала. Антоха не писал и не звонил. Мне даже обидно стало: вот, значит, какая твоя любовь? Дунешь — и нет ее? Потом решила: ну и пожалуйста, и прекрасно, и замечательно. Хороша б я была, если бы поддалась на его уговоры и все бросила. Так хоть при своих осталась. А камень из груди мы куда-нибудь выкинем. Когда-нибудь.

Прошло десять дней. Я себя выдрессировала не проверять почту, уже целых три дня держалась. Ваня собрался в командировку. Я расстроилась: в одиночку труднее с собой справляться. Накупила фильмов, обложилась журналами. Держись, думаю, Клепка. Но пассаран.

Села вечером, диск поставила, пялюсь в экран. Толком ничего не понимаю, но все же картинки, звуки. Отвлекает.

Вдруг звонок. Я, вообще-то, сразу поняла: он. Беру трясущейся рукой трубку, а сказать ничего не могу, голос пропал.

— Клепка?

— Да…

— Ты сейчас что делаешь?

— Кино смотрю.

— Спуститься можешь?

— Куда?

— Вниз, к подъезду, куда еще?

— Ты что, приехал? — А у самой уже слезы.

— Не реви, дурочка, выходи лучше.

Убейте, не помню, как из квартиры вылетела, закрыла дверь или нет. Ничего не помню, кроме Антохи. Стоит у подъезда с васильком в руках. Где взял-то, непонятно.

— Держи, — говорит, — тебе.

Я плачу, смеюсь, губы дрожат, слова вымолвить не в состоянии.

Тошка меня к себе притянул, прижал тесно-тесно. Что со мной сделалось — не передать! Так бы и стояла всю жизнь.