Одри Дивон - По ту сторону лета

— Понимаешь, у меня очень важная встреча.

— Что, прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Но завтра с утра займемся твоей картой как следует, идет?

— О’кей. Супер. Завтра с утра.

23

Он стукнулся голенью о низкий столик и вскрикнул от боли. Этот крик меня и разбудил, хотя спала я крепко. Ночь за окном еще не завершила свою работу. Часы в гостиной показывали 5.52. Я вырубилась там, где они меня положили, — на диване. Пер стоял на коленях и тер ногу. Он поднял голову, и я увидела его помятое лицо с красными от похмелья глазами. Кажется, он уже не помнил, кто я такая. Рядом с ним на полу стоял распахнутый старый чемодан. Похоже, он собирался дать деру.

— Я вас разбудил, — одними губами проговорил он.

— Ничего страшного.

— Налить вам чего-нибудь? — Он кивнул на бутылку виски на столе.

— Сами пейте, если хотите.

Он закончил складывать рубашку и убрал ее в чемодан. Снова посмотрел на меня — чтобы прочитать на моем лице неодобрение.

— Если не ошибаюсь, вчера вечером вы обещали Арно утром обсудить с ним будущее путешествие?

— Возможно, возможно…

— Он вас целую неделю ждал. Корпел над своей картой. Ни о ком, кроме вас, говорить не мог. Вам что, до такой степени на него наплевать?

Он вздохнул и сел, грузно привалившись спиной к подушке и вытянув вперед длинные ноги. Махнул мне рукой, приглашая сесть рядом с ним, но я не пошевелилась. «Да не смотрите вы на меня так, мадам Эжени. Знаю, что вы обо мне думаете. И мне очень неприятно, что вы смотрите на меня именно так. Обычно я успеваю уйти раньше, чем кто-нибудь на меня посмотрит. Да-да, я трус, если называть вещи своими именами. Я бегу от всяческих осложнений как от чумы. Обычно проблемы создают женщины. Они большие мастерицы создавать проблемы, поэтому мне в конце концов приходится собирать вещички и исчезать. На цыпочках. Крадучись. Оставляя за собой счастливые воспоминания и слезы сожаления. Единственной женщиной, которая однажды чуть было не заставила меня измениться, была его мать. Но я и ее бросил. Как остальных. Малыш ничего не желает слушать, но на самом деле мне не хватило смелости. Я мог бы сделать ей ребенка, о котором она просила. Но она же была сумасшедшая! Сама хуже ребенка. О себе-то позаботиться не умела, не то что о других. Значит, мне пришлось бы стать отцом, а вот для этого, мадам, у меня кишка тонка. Он вечером так радовался… Разве у меня хватило бы духу сказать ему нет? Но я не желаю быть ничьим отцом. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Понимаете?»

Он сделал щедрый глоток виски и откинул голову назад, чтобы обжигающий алкоголь разлился по горлу. Я молчала, продолжая в упор смотреть на него, и он продолжил свой монолог:

— Я предпочитаю не обманываться на свой счет, Эжени. У меня давно не осталось никаких надежд. Я слишком полюбил свою роль Деда Мороза. Я появляюсь из камина, когда меня никто не ждет, и все ахают от изумления. Я приношу радость — веселю, шучу, развлекаю, а потом — хоп! — и исчез. До следующего раза. Не стану вас обманывать, малыш у меня не единственный «приемный сынок». Есть еще, и во Франции, и в других местах. Я их всех навещаю. Но его я на самом деле люблю. Он не похож на других, я это давно заметил. Может, потому что он немножко похож на меня, хотя я точно знаю, что я ему не отец. Обычно бывает наоборот. Мне протягивают детишек, ни капли на меня не похожих, и пытаются убедить, что они — моих, ха-ха, рук дело. Ха-ха-ха!

Он засмеялся хриплым пьяным смехом. Пожал плечами и осушил стакан до дна.

— А его мать? С ней вы видитесь?

Он удивленно обернулся ко мне. Как будто перед его голубыми очами явился призрак.

— Так он что, ничего вам не рассказал?

— Нет.

— Марианна умерла. Три года назад. Скоротечный панкреатит. Сказалось увлечение любимым коктейлем из спиртного и таблеток.

— А отец?

Пер потряс головой: «Марианна никогда о нем не говорила». Потом задумчиво погладил рукой бороду и уставился на меня предельно честным взглядом: «Да-да, Арно один на белом свете. Совсем один». На улице послышались нетерпеливые гудки автомобиля. Пер вскочил, словно пробудившись от сна, резким движением закрыл крышку чемодана и охлопал себя, расправляя мятый костюм. Возле подъезда стояла белая машина — посреди дороги, перекрыв проезд. Он обернулся ко мне. Я видела, что, несмотря ни на что, он смущен.

— Я трус, мадам. А трусы не умеют говорить «до свидания». Просто передайте ему, что меня срочно вызвали.

— Ваш «срочный вызов» — это женщина?

Он виновато улыбнулся. Подхватил свой тяжелый чемодан и ушел, аккуратно, чтобы не скрипнула, закрыв за собой дверь.

Солнце пыталось пробить первыми лучами белесую рассветную муть, и я поняла, что мне уже не заснуть. Очень жаль. Именно сейчас мне больше всего хотелось бы впасть в забытье. Я сидела и смотрела, как безжалостный свет постепенно заливает парижские крыши, стирая с пейзажа всякий намек на цвет. Я так долго ждала этих разоблачений и вот теперь получила ответы — слишком много ответов, в том числе на вопросы, которые так и не успела себе задать. Я съежилась в кресле и постаралась ни о чем не думать, подставив лицо новому дню.

24

Арно лежал в позе зародыша, обхватив руками коленки, и стучал зубами. Сразу после отъезда Пера он заболел летней ангиной. Шустрый вирус завладел его телом за какую-нибудь пару часов и терзал его с редкостной яростью. Арно дрожал под теплым одеялом и даже во сне хмурил брови. По бледному лицу стекали капли жаркого пота. Наверное, рассуждала я про себя, он заболел нарочно, чтобы замаскировать горе более достойным проявлением слабости. Он ни словом не обмолвился о бегстве Пера, зато, упомянув о нем в разговоре, назвал его Пер-Улов, как будто хотел подчеркнуть, что отныне между ним и этим человеком — непреодолимая дистанция. Не знаю, может, мне следовало выдумать какую-нибудь байку, обеляющую скандинава, а не рассказывать Арно всю правду. Но я не умела лгать. Кроме того, я не считала, что Пер заслуживает прощения, хотя ничуть не сомневалась: при первой же возможности Арно его все-таки простит.

Температура у бедного мальчика поднялась внезапно. Арно совершенно потерял аппетит. И четырех дней не прошло, как он заболел, а у него на боках уже выступили ребра. Грудная клетка — хрупкие и нежные косточки, обтянутые бледной, как тонкий лен, кожей, — вздымалась от дыхания; я смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Никогда еще он не казался мне таким маленьким и беззащитным; его уязвимость будила во мне материнский инстинкт. Напрасно я боролась с собой, запрещая себе думать о нем как о сыне. Я видела ребенка, пожираемого жаром, ребенка, нуждавшегося в моей заботе, и ничто не могло вытеснить из сознания этот навязчивый образ. Конечно, я понимала: смертельной опасности нет, но изводилась так, словно это не его, а меня глодала болезнь. Я гладила его по голове, шепча, что скоро все пройдет. Вдруг в порыве отчаяния он протянул ко мне руки, обнял и прижался всем телом. Сухими и потрескавшимися губами он умолял меня не бросать его, никогда, ни за что, требовал, чтобы я пообещала, что всегда буду ему помогать. Он бредил, бормотал бессвязные, бессмысленные слова, явно не соображая, что говорит. Он так крепко стиснул меня, что мне стало больно, но в то же время меня затопила волна счастья. И я поклялась всем, что мне дорого, что спасу его. Я спасу тебя, маленький мой.