Развод. Она не твоя - Маргарита Дюжева

поднимал эту тему. Молча менял мешки на капельнице, подносил воду, когда сквозь сон просила пить, время от времени проверял реакцию зрачков на свет.

А я мрачной тенью сидел в углу, в кресле и ждал, неотрывно наблюдая за происходящим. И только когда настало утро, и Мария открыла глаза, смог нормально выдохнуть.

Она обвела растерянным взглядом комнату. Задержалась на враче, потом на мне и хрипло произнесла:

— Где моя дочь?

Глава 11

Слишком жарко и мягко…

Я будто тонула в душном облаке, окутывающем со всех сторон. Хотела выбраться, но не могла – тело не слушалось. Меня будто выпотрошили и набили ватой пустую оболочку.

Никакая. Без сил. Без осознания происходящего. Без стержня.

Аморфная, бесформенная ни на что не способная куча.

Эта мысль убивала. Драла когтями изнутри, причиняя мучительную боль.

Я знала, что мне куда-то надо, но не помнила куда.

Знала, что у меня нет времени, но не помнила почему должна спешить.

Боялась, но это страх был направлен не на меня. Я боялась за кого-то другого, кого-то кто мне бесконечно дорог и нуждается в моей защите.

Сквозь зыбкую пелену пробивались чужие голоса. Я не могла понять ни слова, будто говорили на другом языке. Смысл сказанного ускользал, а может его и не было, смысла этого. Может, уже ни в чем не было смысла.

Отчаяние накатило горькой волной, утягивая за собой в черную пучину.

Я чувствовала себя настолько одинокой, что было жутко. У меня ничего не осталось. Ничего… Зачем барахтаться, зачем карабкаться и пытаться что-то делать, если он все заранее продумал. Он победил…

Кто этот «он» я не могла вспомнить. Кто-то плохой, коварный, злой. Кто-то кому нельзя было верить. Никогда. Кто-то, для кого я была всего лишь игрушкой.

Я силилась вспомнить, кто это и не могла. Проваливалась в муторное забытие, дрейфовала в беспокойных мыслях, тонула в них, не в силах подняться на поверхность.

Потом пелена снова истончалась, и я снова возвращалась к попыткам вспомнить хоть что-то. С каждым разом горечь на языке чувствовалась все отчетливее, и в груди ломило все сильнее.

Мне было плохо. Я была несчастна. Я должна была что-то сделать, немедленно, потому что потом будет поздно. Потому что потом он победит.

Он…Он…Он!

Постепенно сквозь ту кашу, которой набили мои мозги, проступил образ мужчины.

Статного, в неплохой форме для своих сорока пяти.

Откуда я знала, что ему сорок пять? Знала и все.

Как и то, что он закрашивает седину на висках, чтобы казаться моложе.

Как и то, что порой после обильного чревоугодия его мучает дикое несварение.

Как и то, что он предатель.

Предатель…

Слово осталось на языке мерзким послевкусием.

Следом за ним потянулись картинки – дождь, толстый врач с равнодушными, как у маньяка глазами, детский плач, шторы, зловеще покачивающиеся на ветру. Платье в горошек, темноволосая девушка со змеиной улыбкой. Бумаги, которые почему-то нельзя было подписывать. Милая розовая комната, навевающая чувство ужаса и брезгливости.

Обрывки кружили перед глазами, прожигая сквозные дыры в душе и постепенно складываясь в цельную картину.

Я вспомнила. Все вспомнила.

Кто такой «он». Кого я должна спасти. Почему у меня нет времени.

Вспомнила, но ничего не могла сделать! Мутная пелена не отпускала меня. Я готова была вскочить, но ни одна мышца тела не реагировала на мои мысленные порывы. Я была все такой же бессильной, вялой кучей, не способной ни на какие действия.

Страшно. Как в тюрьме, из которой нет выхода.

Жутко.

Холодно.

Они что-то сделали со мной. Тот страшный врач и муж-предатель. Они сломали меня…

Я хотела кричать, но не могла. Ничего не могла.

Ужас захлестывал меня, и я ничего не могла с ним сделать. Я была одна…

Хотя нет, не одна.

Кто-то был рядом со мной. Кто-то твердый, как камень и в то же время надежный. Кто-то, от чьего голоса страх отступал. Кто-то, рядом с кем просыпалась моя внутренняя девочка. Она тянулась к нему, умоляла не оставлять, не отдавать, не отпускать.

Я цеплялась за ощущением его присутствия. Оно успокаивало, гасило страх, нашептывало о том, что я под защитой. Не одна. Не сломлена. Не уничтожена.

Я пыталась рассказать о том, что со мной случилось, о том, что мне нужна помощь, но проклятая слабость не позволяла этого сделать. С губ слетали отдельные слова. Жалкие и никчемные, но я знала, что их слышат. Я чувствовала это.

А потом пришло настоящее пробуждение. Не было ни ощущения подъема с глубины, ни толчка, ни падения. Я просто открыла глаза и поняла, что жива. Нахожусь черт знает где, понятия не имею как тут оказалась, и что за люди рядом со мной, но жива. И единственное, что меня волновало в этот момент – это не мое состояние, не то как и почему я оказалась в этом месте, а Арина.

— Где моя дочь? — вопрос дался через силу. Во рту было так сухо, что язык еле шевелился и горло отреагировало болезненным спазмом.

В тот же момент появился стакан с трубочкой.

— Попейте.

Пара глотков воды показались мне слаще всего, что я пробовала в жизни.

— Где моя дочь? — спросила уже более отчетливо.

— Этим вопросом мы займемся сразу, как только я удостоверюсь, что с вами все в порядке, — произнес мужчина, стоявший надо мной.

Врач. Даже несмотря на то, что без белого халата.

Не тот, который равнодушно взирал на меня в клинике для душевнобольных. Не такой. Правильный. Настоящий.

А за ним…за ним кто-то незнакомый. Молчавший, но заполнявший всю комнату своим присутствием.

Пристальный взгляд. Губы, сжатые в тонкую линию. Напряженная поза – будто тигр перед броском.

Я вспомнила.

Это за его пиджак я цеплялась в коридоре, во время моего несостоявшегося побега. Это его я умоляла не отдавать меня им.

— Кто вы? — спросила я, переводя взгляд то на одного, то на другого.

Тот, кто давал мне пить, бросил вопросительный взгляд на молчавшего мужчину, потом сказал:

— Меня зовут Олег Сергеевич. И на данный момент я ваш лечащий врач.

Памятуя еще об одном враче, я подозрительно уточнила:

— И отчего же вы меня лечите?

— Пока что были только капельницы, чтобы привести вас в сознание. А дальше…многое зависит от вас, — после этих слов он обернулся к третьему человеку в комнате, — оставь нас наедине.

Прищур темных глаз стал более хищным:

— Я мешаю?