Пьер Рей - Вдова

— Моя мать? А ну ныряй под одеяло! И поживее.

Она втолкнула его в комнату.

Изумленный, он снопом рухнул на кровать и натянул одеяло на голову. Почему каждый раз, когда внезапно просыпаешься, возникает ощущение, что кто-то нарочно сбрасывает тебя с небес на грешную землю, не давая забыться в мечтах? Ничего не поделаешь, но его могучий ум просыпается только к пяти вечера.

— Сахар под… — крикнул он.

— Я нашла! — донесся из кухни голос Лон, заглушаемый перестуком банок.

Рони помнил Лон с пеленок, он стал любовником ее матери еще до того, как та вышла замуж за Скотта. Как быстро летит время! А его главное произведение еще так и не написано… И он вернулся к любимому сюжету, к мыслям, роящимся вокруг одного и того же человека — Рони Бейли. Кстати, вспомнилось ему, Пегги, кажется, жаловалась на проблемы с дочерью.

— Лон!

— Минуточку!

— Иди сюда!

— Уже иду!

— Послушай-ка…

Лон появилась на пороге. Она надела зеленый передник с мордашками утенка Дональда и держала в руках поднос с чашками, кофейником, блюдечками меда, сахарницей и купленными ею рогаликами.

— Кушать подано.

Чуть наклонив голову, Рони испытующе и недоверчиво посмотрел на нее. Желтые глаза Лон сощурились. Она улыбалась.

— Послушай, малышка, не дурачь меня. В чем дело?

— Я проходила мимо твоего дома, увидела, что в окнах нет света, и решила зайти. Вот и все.

— Лон, ты серьезно…

— Один кусок сахара или два?

— Полтора.

— Пожалуйста. Размешать?

— Ну, раз уж ты здесь, — пробормотал он, — то объясни наконец…

— Ты этой ночью работал? — Лон, кусая рогалик, запивала его кофе.

— Почему ты спрашиваешь?

— Мой бедный дядюшка. Видик у тебя еще тот. Как у старой мочалки.

— Благодарю.

Она взъерошила его волосы.

— Не дуйся, дядюшка! На твоем месте я бы оценила завтрак в постели. Причем поданный симпатичной девушкой!

— Вот нахалка.

— А ты, старичок, оказывается, обидчивый!

— Пустяки. Вот ты как прислуга получаешь у меня два балла. Из десяти.

— Не кофе, а помои, да?

— Где фруктовый сок?

— Ну ты и зануда!

Лон вскочила, помчалась на кухню, наполнила два стакана апельсиновым соком и, вернувшись в комнату, бесцеремонно уселась на кровать.

— Подвинься и пей свой сок!

Рони уткнулся носом в стакан, а Лон, задумчиво окинув его взглядом, сказала:

— Никак не могу понять, что моя мать в тебе нашла?

Рони поперхнулся и закашлялся так, что из глаз полились слезы.

— Что ты сказала? — едва выдавил он.

— На месте Пегги я не взяла бы тебя в любовники.

Рони снова закашлялся, а Лон похлопала его по спине.

— О! Большому мальчику плохо! Посмотрите, он подавился!

Рони был свято убежден, что ни одна живая душа не знала о его отношениях с Пегги. И Чарлен, всегда думалось ему, смотрит на него как на добродушного крестного, этакого друга семьи… Ну и от какой печки теперь танцевать?

— Почему ты поперхнулся? Из-за того, что я сказала?

Рони, не придумав ничего лучшего в ответ, неожиданно для самого себя брякнул:

— Нехорошо мать называть Пегги.

— Для нянек я всегда придумывала прозвища.

— Она тебе не нянька.

— Биологически может быть и нет. Но вот в эмоциональном плане…

— Да что с тобой? Вы поссорились?

— И не на шутку!

— Ты это серьезно?

— Дай-ка мне чашку.

Рони машинально подчинился, и она налила ему кофе. Их глаза встретились. Лон смотрела не мигая, и он, сам не зная почему, смутился.

— Почему ты отводишь глаза? — Лон не спускала с него взгляда.

— Подай мне, пожалуйста, сигареты. Они на столе.

Лон протянула ему пачку. Рони вытащил сигарету и сделал глубокую затяжку, выпустив кольцо дыма. Лон закурила тоже.

— Рони… Может, хватит нам обоим дурака валять?

— Не понимаю.

— Сейчас объясню. Я многое хотела бы тебе объяснить…

— Например?

— Кое-что о тебе, если заинтересуешься, и обо мне, если найдешь время выслушать. Говорят, устами младенца глаголет истина. Жаль только, что я не младенец. Ты хотел бы стать знаменитым? Так?

Задетый за живое, Рони чуть не покраснел. Он глянул на девушку, попытался иронически прищуриться, но Лон не смотрела в его сторону.

— Ты никогда не спрашивал себя, почему твои «священные писания» никто не покупает?

— Я счастлив уже тем, что их пишу, — сухо ответил Рони.

— Врешь! — улыбнулась Лон. — Только врешь себе, а не мне.

Они вдруг поменялись ролями: Рони почувствовал себя ребенком перед этой не по летам взрослой девочкой.

— Сколько тебе лет, Рони?

Он прикинул, отвечать ли, а потом бросил как вызов:

— Пятьдесят три!

— Поздравляю, ты неплохо сохранился. — Кончиком пальца Лон провела по его лицу, не удержавшись от замечаний: — Ни лысины, ни седины. Благородные морщины. Глаза с чертовщинкой… А знаешь, что ты весьма привлекательный мужчина? Я хочу сказать, без очков…

— А тебе, соплячка, сколько лет? — Рони вдруг охрип. Он разволновался больше, чем хотелось бы, а потому злился.

— Я женщина, — спокойно ответила Лон.

Нет, ее нужно отшлепать и выставить за дверь! Его взгляд задержался на ее округлых бедрах. Рони уже не соображал, что происходит.

— Ну и что ты думаешь о моих книгах?

— Они слишком нудные.

— Ты еще слишком молода, чтобы понять их.

Девушка весело и звонко расхохоталась.

— Мой милый Рони, наше поколение уже решило все твои проблемы!

— Не смеши меня!

— Впрочем, у тебя есть талант. Но то, что ты пишешь, сухо и невыразительно. Понимаешь, никаких чувств, а чувства — это соль! Хочешь показать, как ты умен, и ударяешься в нудные поучения. Не там ищешь! Головой не пишут!

— Чем же, по-твоему, пишут? — теперь вопросы задавал он.

— Членом, — спокойно ответила Лон.

Рони подпрыгнул как от удара током высокого напряжения.

— Да ты лежи, — сказала Лон.

— Довольно. Если б твоя мать это слышала!

— Ложись, — мягко повторила девушка. — Ты прекрасно знаешь, что я права. И если хочешь что-то кому-то растолковать, то лезь не сюда, — она постучала по лбу, — а сюда… — Взяв руки Рони в свои, Лон приложила их к переднику, прикрывающему низ ее живота.

— Девочка, а не слишком ли ты торопишься?

Он нервно закурил, забыв предложить сигарету гостье. Лон откинулась на подушки рядом с ним и вновь взяла его за руку.

— Не я тороплюсь, Рони. Это ты отстаешь. Хочешь знать, сколько мне лет?

— Какая разница…

— Тринадцать.