Не потеряй нас - Ульяна Николаевна Романова

вазу, – не сдавался мужчина, а ладони Тимура тем временем сжимались в кулаки.

– Хорошо, – быстро согласилась я, гипнотизируя Гафарова взглядом.

Незнакомец перехватил букет поудобнее, а я рванула к Тимуру, чтобы не дать ему совершить глупость у меня на работе.

– Привет, – пропела я, хватая своего парня за руку, пока он провожал взглядом покупателя.

Тот вздрогнул, когда заметил Тима, покосился на меня, снова на него и сделал правильные выводы, ускорив шаг.

– Не смей! – шепотом приказала я и облегченно выдохнула, когда мужчина ушел.

Тимур сжал челюсти, его ноздри расширились, а голос стал таким, что у меня мурашки по коже побежали:

– И часто тебе букетики дарят?

– Сегодня второй раз за все время, что я здесь работаю, – честно призналась я. – Тимур, не заводись, пожалуйста. Сядь, я подобью кассу и поедем к Маше. Как дела? Я думала, что ты не придешь.

Я старалась говорить что угодно, чтобы его отвлечь, но не вышло.

Тимур развернулся, запер дверь изнутри и медленно надвигался на меня.

Мне стало жарко, потом холодно, а колени ослабли. Никак не получалось отвести взгляд от его – бешеного и голодного. Словно в его глазах плескалась сама тьма, и Тимур с трудом ее сдерживал.

Я сделала шаг назад, когда Тим легко перепрыгнул через стойку, вставая напротив меня, и вжалась в стену.

Тишина оглушала, шум крови в ушах кружил голову, а взгляд Тимура заставлял сердце биться часто и хаотично.

– Тим… – одними губами позвала я за секунду до того, как он подхватил меня на руки и понес в подсобку.

Больше ничего сказать не дал. Рывком стянул с себя куртку и отбросил куда-то в сторону. Он притянул меня к себе, впиваясь в губы жестким, подчиняющим поцелуем, словно клеймо ставил: «моя».

– Букетики, млять, он ей дарит, – бурчал Тимур, покрывая поцелуями мою шею, – сука, найду – челюсть сломаю, чтоб не улыбался больше. Моя, блять, слышишь? Ты – моя! Яся?

– Твоя, – выдохнула я, кладя ладони на его плечи.

– Повтори! – потребовал Тимур, расстегивая молнию на моих брюках.

– Твоя, Тимур, быстрее! – простонала я.

Его ладонь нырнула под резинку трусиков, а средний палец нашел самое чувствительное местечко, надавил и начал медленно растирать. Я закусила губу, сдерживая стон, потому что тело радостно отзывалось на его прикосновения. На его близость, запах, присутствие.

Тимур выругался, и, больше не в силах сдерживаться, развернул меня лицом к стене, я слышала звук расстегиваемой ширинки и закрыла рот ладонью, когда он рывком наполнил меня до упора.

Глаза закатились, когда Гафаров начал двигаться, придерживая меня за бедра.

– Упрись ладонями в стену, – надрывно потребовал он.

Я повиновалась, а Тимур задвигался еще жестче. Положил ладонь на клитор, двигая членом и пальцем в одном ритме.

– Моя девочка, – шептал он, чередуя ласковые прозвища и грязные ругательства, продолжая ритмично вбиваться в меня, доводя до пика.

И когда я затряслась в конвульсиях оргазма, почти падая на пол от его силы, вышел из меня, а на поясницу пролилось что-то теплое.

Я не сразу сообразила, что произошло. Перед глазами все еще плавали темные круги от пережитого оргазма, а я продолжала цепляться за стену, чтобы не упасть, и дышала. Часто. Со свистом.

Тимур первый пришел в себя, достал из моей сумочки влажные салфетки и стер со спины следы своей эйфории. Только в тот момент до меня дошло, что Тимур, да и я тоже, забыл о мерах защиты.

– Мы… – начала я.

– Я успел, – отчеканил он, и было заметно, что уже не злился так сильно. – Прости, ангел, вынесло, что тебе этот придурок цветочки дарил.

– Спасибо, что сдержался и не стал бить его прямо здесь, – вздохнула я. – Пойдем, нужно закрыть магазин.

– Да.

Глава 27

Тимур

Где-то на периферии сознания я понимал, что меня кроет с головой, и далеко не по-детски. Яська мне мозг перетряхнуть умудрялась так, как никто до нее. Наизнанку выворачивала.

Не смотрела на меня, взгляд отводила. Обиделась.

Неужели она не может понять, что у меня есть дела? Те, о которых ей знать банально опасно! Я ей что, ванильный мальчик за соседней партой? Она не знала, кто я? С первой же встречи все было ясно, но она нарисовала в своей голове портрет мрачного рыцаря в моем лице и до сих пор не могла снять свои розовые очки.

Сказал же ей: моя. Ничего не изменилось. Если изменится – скажу. Но ей все время нужны были чертовы подтверждения моим словам. Какие, нахрен, еще подтверждения, если я себя сломал, месяц сдерживался, плюнул на все принципы, ухаживал, заботился. Что ей еще нужно – я не мог понять. Ежедневные заверения в том, что я ее люблю? Так я не был уверен в том, что это любовь.

Это какое-то гребаное наваждение, которое не проходило.

Я ей не изменял, даже мысли не было. Тошнило от мысли, что буду трахать кого-то другого, к ней домой торопился, чтобы с ней…

А она этого не понимала. Ей обязательно нужно было говорить. Всегда обо всем говорить.

Я не привык к такому. Никогда и ни с кем не обсуждал свои проблемы. Иногда с мамой, но чаще всего утром она ничего не помнила. Она вообще мало что запоминала в своей жизни после ухода Камиля. Хорошо, что меня не забыла.

И батя… Сука. Спустя столько лет вдруг ни с того ни с сего решил спасателем стать. Мать к себе забрал. А где он все эти годы был, когда я с ней сам возился? Когда в двенадцать лет пьяную мать спать укладывал? Когда мужиков в этом же возрасте из нашего дома выгонял. Как мог. Тогда и заработал репутацию психопата, потому что неадекватный стал. Защищать ее пытался, оберегать. Батя где эти годы был? В клинике своей, жизни спасал? Чужие-то спас, а на наши ему плевать было!

А сейчас он решил быть благородным, с душеспасительными речами в душу лез. Сука. Присмотрит он за ней? Вылечит? И я могу к ним домой чаще приходить, ага.

А через год все станет снова хорошо, и мы снова будем счастливой семьей, да. Верю, конечно.

В тот вечер не сдержался, напился с пацанами, разбил что-то о кого-то, но помню смутно.

И все равно, блин, несмотря ни на что, к Яське поехал. Домой. Потому что ждала. Потому что я не один теперь живу. Потому что в любом состоянии к ней срываюсь.

А она обижается. Дуется. Психует. Гапёлу этому улыбалась