Дикий убийца - М. Джеймс

смутилась. Я видел, как она прикусила нижнюю губу, когда я прикоснулся к ее соску, играя с ним, чувствуя, как он затвердел, стал твердым и горячим под моими кончиками пальцев.

Мы должны были продолжать. Настаивать на своем. Пытаться выглядеть так, как будто я участвую в ночном празднестве, не слишком злоупотребляя ее невинностью. Но я знал, что отчасти это было лицемерием. Я перевернул ее у себя на коленях не только из-за ее собственной скромности, но и потому, что мысль о том, что кто-то еще в этой комнате увидит ее обнаженную грудь, вызвала во мне волну поразительного собственнического гнева, который, как я знал, ни хрена не относится к деловому чувству.

Мне пришлось изо всех сил подавить мысли в своей голове, когда она оседлала мои колени. Я знал, что под платьем на ней ничего нет. Я знал, что она будет побрита наголо. Гладкая и теплая, и, судя по звукам, которые она издавала, когда я прикасался к ней, вероятно, уже влажная. Все, что было между ней и моим членом, это пара слоев ткани.

Я ненавидел себя за то, что даже подумал об этом. Но по сути своей я мужчина. Мужчина, который всегда любил доставлять женщинам удовольствие, и когда я снова скользнул руками по платью, прикрывающему ее грудь, мне пришлось побороть желание узнать, каково это, войти в нее так глубоко, как только смогу. Единственное, что меня остановило, помимо того факта, что я бы не стал брать ее на публике в таком виде, было знание того, что она девственница.

Я почувствовал, как она вздохнула, когда я отодвинул платье от ее груди, мои руки скользнули по ее шелковистой коже. Но я не ожидал ее реакции на мой рот на ее соске. Я не ожидал, что она вцепится в меня, выгнется дугой и застонет, или того, как она опустится ко мне на колени, прижавшись бедрами к моим, когда ее жар проникал сквозь брюки моего костюма в ноющую плоть моего члена.

Это было так чертовски приятно. Чертовски хорошо.

Она снова застонала, когда я пососал ее сосок, задев его зубами, и я почувствовал, что держусь за свой личный моральный кодекс на гребаном волоске. Что в ней такого, что заставляет меня хотеть ее так чертовски сильно?

Не помогло и то, что вся гребаная комната была полна секса, который нарастал с каждой минутой. Воздух был насыщен этим, горячим от запаха тел, пота и спермы, смешанных духов и одеколона, алкоголя и дыма, а также полон звуков: стонов мужчин и случайных стонов женщины, нашедшей способ получить удовольствие, несмотря на ситуацию. Я ненавидел это, все это, принуждение и причину, по которой все это вообще происходило, но мое тело все равно отреагировало. Я чувствовал, как все это пульсирует прямо под моей кожей, потребность, готовая вырваться наружу. Я достаточно опытен в общении с женщинами, чтобы знать, когда я привлекаю одну из них. Когда кто-то хочет меня.

И я знал, что чувствует Елена.

Я не мог позволить этому зайти слишком далеко.

Я раздумывал, как далеко позволить моей руке скользнуть вверх по ее бедру, когда голос Диего заставил все это резко остановиться.

— Что ж, ты неплохо проводишь с ней время, не так ли? Собираешься лишить нас всех возможности наблюдать, как ты лишаешь ее девственности, за которую так дорого заплатил?

Я знаю, по какой гребаной черте мне приходится ходить. Другие мужчины здесь могут быть настолько обкурены, или пьяны, или поглощены сексом, что не будут обращать особого внимания на то, что я делаю, или нет, пока я здесь и делаю вид, что участвую, но Диего будет не так легко обмануть. По его лицу я могу сказать, что он не пьян и не под кайфом, но чего я не могу сказать, даже со всей моей подготовкой, так это подозревает ли он меня в чем-либо.

Я также знаю, что на земле нет ни одной гребаной вещи, которая убедила бы меня вот так лишить Елену девственности. Я вообще не могу заняться с ней сексом и жить после этого с самим собой, но я никогда не прощу себе, если позволю этому случиться вот так, на публике, ради удовольствия и забавы этих придурков. Какими бы ни были последствия, Диего не собирается принуждать меня к этому.

— Я собираюсь насладиться этим наедине, позже, — натянуто говорю я ему. — Я заплатил за нее столько не для того, чтобы торопить события.

Я чувствую, как напряжена Елена в моих объятиях, ее лицо отвернуто, чтобы ей вообще не приходилось смотреть на мужчину, который несет ответственность за то, что она здесь.

— Я бы скорее подумал, что тебе понравится унижать ее на глазах у всех. Заставлять девушку Сантьяго трахаться на глазах у всех врагов ее отца. Может быть, даже трахнуть ее в задницу, чтобы действительно убедиться, что от этой так тщательно охраняемой невинности не осталось и следа.

Он широко улыбается, пока говорит, облизывая губы, пока его пристальный взгляд скользит по ней. Меня охватывает внезапное, кровожадное желание оттолкнуть Елену, встать с дивана и душить этого человека, пока у него глаза не вылезут из орбит.

— Такого рода унижение на самом деле не то, к чему я стремлюсь, — говорю я ему, заставляя себя говорить скучающим тоном, как будто весь этот разговор мне наскучил, а не как будто я хочу убить его всеми возможными способами, которые я знаю. — Мне нравится получать удовольствие более приватно. Я не такой эксгибиционист, как другие твои гости.

Выражение лица Диего не меняется.

— Так почему ты вообще здесь, на моей вечеринке?

В его голосе слышится резкость, которая, я знаю, означает, что я хожу по тонкому льду. Он не обязательно подозревает меня, пока нет, но он недоволен тем, что я лишаю его того, на что он надеялся от всего этого представления — возможности наблюдать, как дочь Сантьяго плачет перед ним, когда ее насильно лишают девственности. Я сделал его очень богатым человеком, но подозреваю, что он хотел этого больше, чем денег.

Что делает меня еще более довольным тем, что он, блядь, этого не получит.

— Я не мог проигнорировать твое гостеприимство. — Я натягиваю на лицо самую приятную улыбку, на которую только способен. — К шансу посидеть в роскоши с хорошей выпивкой и красивой девушкой на коленях нельзя относиться легкомысленно. Я просто предпочитаю закончить наедине. Я хочу провести с ней время. Заставить ее умолять о собственном…

— …удовольствии — заканчивает Диего, и по тому, как он это произносит, я могу сказать, что мне ясно, что он думает, что мы нашли какую-то общую почву, что-то, что он может понять. — Что ж, мне жаль,