Полина Поплавская - Вечер в Венеции

– Это спаржа с шафраном. В Италии любят играть с приправами.

Она спокойно глотнула еще мартини и снова невзначай добавила:

– А тебе передали вчера костюм?

Томаш, который собирался отчитать Божену за вчерашние розыгрыши и череду странных записок на листках из ее блокнота, сейчас словно оцепенел от присутствия той, которую так долго жаждал увидеть, и односложно ответил:

– Да.

Официант, уже успевший натянуть на свое невыспавшееся лицо дежурную улыбку, принес заказанный Томашем кофе.

Томаш, беспокойно засуетившись, взялся зачем-то ему помогать и почти выхватил из рук опешившего официанта поднос с фарфоровым кофейником, отливавшим перламутром, и бальзамом – в прозрачном графине с едва заметной трещинкой на ручке. Некоторое время Томаш смотрел на эту ручку с трещинкой и чуть желтоватой от времени щербинкой, будто это могло помочь ему успокоиться и взять себя в руки. «Эти венецианцы относятся ко всему разрушающемуся и в какой-то степени ущербному – будь то дворец или старинный графин – с особым пиететом. Почему?» – подумал он и услышал, что Божена что-то оживленно говорит ему. Вскоре он понял, что она отчитывает его с необычайным рвением:

– …И ты вообще не был на площади в эту ночь?

– Не был.

– Потрясающе! – воскликнула Божена. – Неужели ты не понимаешь – такое бывает только раз! Первый карнавал в твоей жизни! Ты просто не понимаешь, как много потерял. Подумать только: приехать на карнавал и пропустить открытие!

Она ни слова не говорила о том, ждала ли его вчера, надеялась ли, что он приплывет к ней на разукрашенной лодке в этом нелепом костюме. И ему казалось, что Божена читает по лицу все его мысли и специально не говорит о том, что волнует его, Томаша. Это умалчивание становилось все более откровенным, и постепенно Томашу стало казаться, что он терпеливо сносит от Божены пощечину за пощечиной, не сопротивляясь ее натиску и никак не пытаясь ему противостоять.

А потом вдруг она отставила недопитый бокал, встала и стремительно удалилась – через прозрачную дверь Томаш видел, как она быстро поднялась по лестнице и скрылась за поворотом.

Это случилось так внезапно, что Томаш не успел ни встать со своего места, ни сказать ей что-нибудь вслед. Он сидел в углу, словно придавленный к стулу своим нелепым одиночеством, и хлопал глазами, как рыба, выброшенная на сухой горячий песок.

И пока он расплачивался с официантом, не зная, сколько полагается дать на чай, и дав на двадцать процентов больше, чем это принято в Праге, пока справлялся у портье, в каком номере остановилась сеньора Америги, а потом плутал по полутемным коридорам в поисках нужного номера, не встретив ни одного коридорного, прошло не меньше четверти часа.

Дверь, в которую Томаш настойчиво постучал, была заперта, и ему никто не отозвался. Он нервно заходил по коридору, думая, что же ему делать дальше.

«Наверное, сидит там сейчас со своим кудлатым Королем Карнавала и смеется надо мной», – Томаш поморщился и постучал еще раз. И тут дверь открылась и из номера вышла аккуратная горничная в белом накрахмаленном переднике, катя за собой маленький пылесос.

Он накинулся на нее с расспросами, но та, плохо понимая по-английски, лишь послушно кивала. Поняв наконец, чего от нее хочет этот возбужденный сеньор, от которого пахнет спиртным, она ответила, ломая английские слова на итальянский лад, что ту, о которой он спрашивает, она еще не встречала сегодня. Да, она убирала в номере примерно полчаса, но за это время сюда никто не заходил.

И горничная покатила свой пылесос по коридору, на ходу отыскивая в кармане ключи от следующего номера, чтобы, воспользовавшись отсутствием хозяев, навести там порядок.

Томаш растерянно провожал ее взглядом, пока она не скрылась за поворотом коридора, а потом вернулся к себе. Но это было невыносимо – торчать в пустом номере без дела и гадать, куда исчезла Божена. Он накинул плащ и вышел из гостиницы с другой стороны.

Романтический вид узких гондол, будто созданных только для того, чтобы катать счастливых любовников, был ему сейчас невыносим, и он пересек небольшую площадь с фонтаном и пошел куда глаза глядят. Чтобы отвлечься, он принялся сосредоточенно разглядывать витрины магазинов, мимо которых шел.

«„Charcuterie", – медленно прочел он на одной из вывесок, – это, кажется, колбасная». Он взглянул на витрину – да, действительно, на ней красовались всевозможные колбасы, сыры пармезан, знаменитые по всему миру окорока Сан-Даниеле и охотничьи колбаски, те самые колбаски «alla cacciatore», которые Божена так любила заказывать в одном из итальянских ресторанчиков в Праге. «Опять Божена!» – то ли раздраженно, то ли обиженно подумал Томаш и пошел по узкой улице дальше.

Он прошел мимо лавки антиквара со старинной мебелью, старинными картами и гравюрами, мимо какого-то, судя по месту расположения, второсортного ресторанчика, пышно декорированного под первоклассный. Он переходил по высоким мостикам через многочисленные боковые каналы, прошел еще две площади, свернул с последней направо и понял, что, кажется, заблудился.

Он огляделся по сторонам. Среди обычно одетых людей тут и там виднелись костюмы и маски. Он решил выбрать какую-нибудь группу ряженых и следовать за ними, надеясь, что они выведут его куда-нибудь поближе к центру и он посмотрит наконец на этот ставший ему уже ненавистным карнавал, который так восторженно описывала сегодня утром Божена.

Но из этой затеи ничего не вышло: маски двигались по запутанному городу достаточно хаотично. Их случайные попутчики то и дело скрывались за дверями какой-нибудь траттории или бистро. Спустя еще полчаса бессмысленных плутаний Томаш понял, что дух карнавала пропитал всю Венецию, проник во все ее щели и закоулки – от него нельзя спрятаться или убежать. А потом ему стало казаться, что и его лицо превращается в какую-то маску, а модный плащ выглядит как вычурный карнавальный костюм. Он торопливо подошел к ближайшему магазину и взглянул в зеркало витрины. И что он увидел! За его спиной вился большой воздушный шар с нарисованной на нем смешной рожицей. Томаш повернулся, пытаясь увидеть в зеркале свою спину, и к ужасу своему понял, что кто-то умудрился незаметно привязать этот дурацкий шар к хлястику его плаща, и неизвестно, как долго смешил он людей, бродя в таком виде по городу.

Он увидел в стекле свое перекошенное лицо и с силой дернул за веревку: рожица смешно, будто дразня его, дернулась за спиной. Он разжал кулак и увидел, как шар с рожицей, подхваченный порывом холодного северного ветра, резко рванул в небо, унося на веревке хлястик от его плаща.

Чертыхнувшись, Томаш скинул плащ и обнаружил на том месте, где раньше был хлястик, большую безобразную дыру. Это было последней каплей… Не чувствуя холода от собственного гнева, хлынувшего почти приятной сейчас жаркой волной, Томаш решительно направился к ближайшему спуску к воде. Пожилой лодочник с красным добродушным лицом, коротавший время, потягивая что-то из своей фляжки, помог ему сойти в лодку и, подышав на замерзшие руки, завел сияющую лаком, любовно надраенную маленькую моторку, нахлобучил на лоб старую фетровую шляпу, и они поплыли – сначала медленно, под аккомпанемент чихающего, видимо, уже давно отслужившего свой век мотора; но потом мотор стал издавать механические хрипы, и скорость немного увеличилась.