Аманда Эшли - Свет во тьме

— Габриель, я… — Сара прикусила нижнюю губу, не зная, как сказать ему, что она снова хочет его любви. Ее так возбуждали его прикосновения, но она слишком мало знала о любви и не была уверена, что его одолевает то же нетерпение, что и ее. Эта мысль заставила ее заторопиться, устремляясь в черноту ночи.

— Что-нибудь не так, дорогая?

— Я… нет, ничего.

Заглянув Саре в глаза, Габриель понял ее желание. Ни слова не говоря, он развернулся назад, держа девушку за руку. Они направились к ее дому.

Войдя в квартиру, он запер дверь и протянул к ней руки. С радостным криком Сара кинулась в его объятия и вздохнула, когда его руки сомкнулись вокруг нее.

— Это страшно неприлично, что я так хочу тебя? — спросила она, не глядя ему в глаза.

— Нет, дорогая моя.

— Весь этот долгий день я могла думать лишь о тебе, — стыдливо призналась она. — Ты так резко ушел… я боялась, тебе что-то не понравилось.

Он покачал головой. Неподдельная тревога, звучавшая в ее голосе, ранила его сердце.

— Ты позавтракаешь со мной завтра утром? — встревоженно спросила она.

— Я не смогу.

— Почему?

— Не надо вопросов, Сара.

— Но…

— Кажется, я ясно сказал.

— А как насчет ужина завтра вечером? Он помедлил, глаза его выражали сомнение.

— Я прекрасно готовлю, — сказала она, надеясь убедить его.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Значит, ты придешь на ужин?

— Раз ты так желаешь…

Глаза ее засияли счастьем и любовью.

— Ты не хочешь поцеловать меня?

Очень медленно и осторожно он наклонился к ней, закрывая ее рот поцелуем. И как всегда, когда он держал ее, прикасался к ней, Габриель наполнился светом и почувствовал, что выходит из мрака, к которому был присужден так надолго.

Он отнес ее в спальню и начал ласкать с изощренной нежностью, каждым словом и каждым жестом говоря о своей любви.

Ее любовь обволакивала его, чистота ее сердца врачевала. Она любила его со всей щедростью своей души, ничего не требуя взамен, и он схватился за это обеими руками, уповая на ее добродетель и порой переставая считать себя монстром. Раз она так любила его, он не мог быть чудовищем.

Он держал Сару в объятиях, пока она спала, не отрывая взгляда от ее лица. Ресницы лежали на ее щеках подобно черным опахалам. Губы были полными, розовыми и слегка распухшими от его поцелуев. Волосы струились по его груди подобно потоку солнечных лучей. Он прижал одну прядь к своему лицу, купаясь в ее аромате, наслаждаясь шелковым прикосновением.

— Так прекрасна и так невинна, — прошептал он с грустью и тревогой. — Простишь ли ты меня когда-нибудь за то, что я сделал?

Ее веки внезапно дрогнули, и она открыла глаза; мягкая улыбка приподнимала уголки ее рта.

— Что ты сделал, Габриель? За что я должна простить тебя?

— Я украл твою невинность, — прошептал он. — Взял то, на что не имел права.

Рука ее протянулась, чтобы погладить его.

— Ты не крал, я сама отдала ее тебе.

— Ах, дорогая, ты и понятия не имеешь о том, что натворила.

— Я сделала тебя счастливым, — доверительным тоном произнесла она-Ты ведь не станешь отрицать этого?

— Нет.

— Я ни о чем не жалею, — сказала она, опуская веки. — Ни о чем…

И на какой-то краткий миг он забыл обо всех своих сожалениях.

Габриель сидел за столом, изумленный количеством блюд, которые она приготовила: ростбиф, тушеный картофель в соусе, плавающая в масле морковь, йоркширский пудинг. Неужели она ожидала, что они вдвоем смогут поглотить все это?

Одна только мысль о том чтобы съесть кусок жареного мяса, делала его больным, но он постарался, чтобы она ничего не заметила, когда села напротив него и подняла бокал с вином.

— За нас, — сказала Сара.

— За нас, — откликнулся Габриель, слегка касаясь своим бокалом ее.

Чтобы угодить ей, он перепробовал все, что она приготовила, и очень пространно рассуждал о кулинарных достоинствах каждого блюда и усилиях, затраченных на его приготовление. Однако очень скоро он извинился и вышел, чтобы извергнуть наружу все съеденные деликатесы.

Тяжело дыша, Габриель глотал воздух, моля, чтобы прекратилась пытка его желудка, привыкшего к теплой аппетитной жидкости и не способного переварить мясо и овощи.

Придя в себя, он вернулся в гостиную, Сара уже заждалась и теперь нетерпеливо заглядывала ему в глаза, не задавая, однако, вопросов.

Они поговорили о театре, о погоде, которая была необычно ясной, о балерине, замещавшей Сару, а затем, чуть поколебавшись, она поведала о своих беспокойствах.

— Что будет, если я стану… если окажется… что я жду ребенка?

— Можешь не волноваться, дорогая. У меня не может быть детей.

Он наблюдал смену эмоций на ее лице: облегчение, затем сострадание к нему, затем сожаление.

— Ты так хочешь детей? — спросил он.

— Да, конечно. Когда-нибудь…

— Они обязательно у тебя будут.

— Но как… я хочу… я не хочу никого, кроме тебя.

— Боюсь, я скоро наскучу тебе, дорогая.

— Это невозможно.

— Думаю, возможно. Придет время, и ты почувствуешь себя моей пленницей, тогда я отпущу тебя. — Она нахмурилась, не понимая. — Не стоит волноваться обо мне, я привык быть один и не люблю шумных сборищ, вечеринок. Предпочитаю одиночество. — Он прижал ее руку своей. — Прости меня, Сара, но я не хотел бы причинить тебе боль, и я действительно наслаждался твоим обществом, твоими блюдами, но горькая правда состоит в том, что мне уютнее одному. Моя жизнь имеет устоявшийся распорядок, и мне очень трудно менять его, даже для тебя.

— Я и не прошу тебя ничего менять, — нетерпеливо отозвалась она.

— Но ты ведь хочешь этого, так?

— Нет. — Встав, она повернулась к нему спиной. — Полагаю, ты уже порядков устал от меня и лишь ищешь вежливый способ попрощаться. Так, чтобы не слишком повредить моим чувствам.

Она вдруг развернулась и взглянула ему в лицо. Она была так молода и так ранима, что ему сделалось невыносимо больно. Слезы, скопившиеся в уголках ее глаз, вытекли из-под ресниц и засверкали на них.

— Быстро же я наскучила тебе! Поднявшись, он подошел и взял ее за руку.

— Нет, дорогая, ты совсем не наскучила мне. Мы могли бы прожить вместе тысячу лет, и ты никогда бы не наскучила мне. Поверь. — Он поднял ее руки к своим губам и поцеловал одну за другой. — Но мне и в самом деле пора.

— Нет! — Она прикусила нижнюю губу, и он видел, как она изо всех сил старается сохранить достоинство и приличие. — Я предпочитаю, чтобы ты остался.

— Раз ты так хочешь…

— Но я не хочу быть обузой для тебя.

— Этого никогда не случится. Давай-ка, осуши свои слезки. Она подчинилась.