Шарлотта Лэм - Страстный любовник

Она вставила ключ в замочную скважину, открыла дверь и вошла в холл, прислушиваясь.

Ни звука… Клэр тихо прикрыла дверь и на цыпочках поднялась по лестнице, через каждые три ступеньки замирая и напряженно вслушиваясь снова.

Дойдя до приоткрытой двери спальни, она различила мерное дыхание Дэнзила. Клэр застыла, едва владея собой. Он спал. А значит, она могла незаметно проскользнуть в спальню, положить ключ от замка, запирающего цепь, рядом с ним, и так же незаметно выйти, не разбудив его.

Как все оказалось просто! От внезапного чувства облегчения у Клэр закружилась голова. Она осторожно надавила на медную ручку двери и секундой позже увидела Дэнзила. Сердце ее учащенно забилось.

Дэнзил лежал на спине, его глаза были закрыты. Густые ресницы казались очень черными из-за побледневших щек. Сквозь приоткрытые губы вырывалось громкое дыхание. Ноги его прятало стеганое одеяло, а грудь и плечи оставались обнаженными. Шторы были опущены, и в комнате царил полумрак.

Но действительно ли он спал? Может, лишь притворялся, чтобы обмануть ее?

Клэр еще раз взглянула на него и чуть не подавилась от смеха. Нет, если б он притворялся, не стал бы так широко открывать рот.

Клэр крадучись направилась к Дэнзилу, намереваясь положить ключ рядом с ним на туалетный столик и тихонько выйти. Но едва она сделала несколько шагов, как Дэнзил, не открывая глаз, заметался на постели. Клэр в ужасе остановилась, готовая повернуть обратно.

Ресницы Дэнзила задрожали, дыхание стало сбивчивым, потом он застонал, мотая головой. Клэр не могла разобрать, что он бормотал, пугано и хрипло, но вдруг он издал вопль, от которого кровь застыла в жилах.

Она никогда раньше не слышала такого страха и боли в мужском голосе. Подчиняясь порыву, она бросилась к кровати и начала трясти Дэнзила за плечо.

— Проснись, Дэнзил, проснись!

Дэнзил что-то нечленораздельно произнес и открыл глаза. Он изумленно уставился на Клэр. В первое мгновенье он не узнал ее, потом, придя в себя, неуверенно спросил:

— Что-нибудь случилось, Клэр?

— Тебе приснился кошмар, — все еще потрясенная и испуганная, ответила она.

Его лицо стало похоже на восковую маску, а глаза потемнели.

— Как ты узнала? Что я говорил?

Клэр с удивлением отметила, что Дэнзил смущен. Его смущение никак не вязалось с обликом демонического мужчины, каким Дэнзила представляла Клэр, и ей инстинктивно захотелось утешить его.

— Ты ничего не говорил, ты кричал.

Клэр сочувствовала Дэнзилу: что бы он ни увидел во сне, это, наверное, было что-то очень страшное — перед ним будто распахнулись врата ада. Вполне понятно нежелание открывать другим причину таких снов.

Дэнзил тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. Этот жест показался Клэр очень трогательным. Сейчас сильный, уверенный в себе мужчина напоминал маленького мальчика, который хочет спрятаться. На Клэр накатила волна нежности, и, не осознавая, что делает, она откинула непокорную черную прядь с его лба.

— Сейчас уже утро, — мягко прошептала она, — ты проснулся, и кошмар позади.

— Он никогда не кончится, — мрачно ответил Дэнзил. — Таким вещам нет конца. Они приходят во сне, когда ты не можешь от них защититься.

— Ты хочешь поговорить об этом? — осторожно спросила Клэр, пораженная, что Дэнзил чего-то боится.

Он хрипло рассмеялся.

— Ты ждешь ужасающего рассказа о смертных грехах? Нет, в моих кошмарах нет ничего необычного — детские страхи, от которых я должен был избавиться много лет назад…

На секунду Клэр успокоилась, но, вспомнив, каким ужасом был наполнен его крик, нахмурилась. Хотя Дэнзил и считал свой сон обычным, страх его был беспредельным.

— У тебя было тяжелое детство? — Клэр будто шла по тонкому льду, когда один неверный шаг — и вы в ледяной воде. Каждый вопрос она тщательно обдумывала, прежде чем задать его. Она достаточно хорошо изучила Дэнзила и понимала, что он не из тех людей, которые охотно распространяются о своей жизни. Как и она сама. Оказывается, у них больше общего, чем она предполагала, вдруг подумала Клэр.

После долгого молчания Дэнзил хрипло сказал:

— В моем детстве было немало плохого.

Клэр глубоко вздохнула. Она с удивлением обнаружила, что ей приятно быть посвященной в его тайны. Так, наверное, радуется человек, который сумел уговорить дикую птицу взять пищу с руки.

Стараясь не показывать своего интереса, она осторожно спросила:

— Ты не ладил с родителями?

Он зло рассмеялся, отнимая руки от лица. Устремил на нее жесткий взгляд своих холодных серых глаз.

— С родителями?.. Когда мне было два года, моя мать сбежала с другим мужчиной, а отец не имел понятия, как со мной обращаться. Он отдал меня, несмышленого ребенка, на воспитание тетке и тоже исчез. У тетки было четверо собственных детей-подростков — все мальчики. Сказать, что они не были рады моему появлению в семье, — значит ничего не сказать. Они сделали все, чтобы моя жизнь там превратилась в ад. И им это удалось.

Клэр поморщилась. Иногда дети бывают такими жестокими.

— Они дразнили и пугали тебя?

— Богатое воображение подсказывало им сотни различных способов заставить маленького мальчика пожалеть, что он родился на свет.

Взгляд Клэр наполнился нежностью и участием.

— Но почему ты никогда не говорил об этом? Например, их матери?

Он цинично усмехнулся.

— Мои двоюродные братья были достаточно умны и, издеваясь, не оставляли следов у меня на теле — раны не заживали в моем неокрепшем сознании. А тетя Флора никогда не замечала того, чего не хотела замечать. Для нее я тоже был нежеланным гостем и обузой. Муж ее умер, денег на питание и одежду едва хватало. Она взяла меня «из жалости» и повторяла это по десять раз на день. Она полагала, что выполнила свой долг. Тетя Флора была религиозной женщиной и, очевидно, «выполнив свой долг», рассчитывала заполучить место в раю. Она была скупа на проявление чувств, разве что речь шла о ее детях. Конечно, она следила, чтобы я был сыт, одет, обут, раз в неделю, по воскресеньям, посещал приходскую церковь, однако этим ее забота обо мне исчерпывалась. Моя тетя не была жестокой, скорее, безразличной к чужому горю, но ее «мальчуганы», как она их ласково называла, казались мне воплощением зла. Когда они были в школе, я мог примириться с жизнью в тетиной семье, но выходные и праздники превращались для меня в муку. Особенно я ненавидел Рождество, когда мои двоюродные братья собирались дома и не выходили гулять из-за холода. Оставаясь в четырех стенах, они спасались от скуки, устраивая мне розыгрыши. Они придумывали все новые и новые жестокие забавы, они унижали и истязали меня.

— Понимаю, — мягко сказала Клэр. — Я тоже не любила жестоких шуток в детстве. Что же это были за игры?