Линда Олссон - Астрид и Вероника

— Только я не знаю, какая музыка вам нравится, так что принесла разной на выбор, — добавила Вероника. — Вот тут Брамс.

Когда кухню заполнила музыка, Астрид отошла от раковины и опустилась на стул. Она позабыла и про картофелину, и про щетку, не замечала, что с рук у нее капает вода.

— Что это? — тихо спросила она. — Что это за музыка?

Вероника удивленно взглянула на нее — она не ожидала, что старушка будет так потрясена.

— Соната ре минор для скрипки и фортепиано.

Когда зазвучали начальные такты второй части, Астрид положила щетку и мокрую картофелину на клеенку, а руки уронила на колени.

— Мама так часто ставила ее, что я помнила каждый такт. Но это было давно, так давно… а потом десятилетия тишины.

Она закрыла глаза и отдалась музыке.

Когда музыка стихла, Астрид заговорила:

— А вот то самое восковое дерево. — Она кивнула на подоконник, где стояло растение в горшке. Длинные стебли тянулись по одной стороне окна, унизанные гроздьями розовых цветов. — Первые цветы как раз на днях распустились. Вы видели бутоны? Твердые, блестящие, прямо жемчужины. И не подумаешь, будто внутри такие бархатные цветы и что пахнуть они будут так нежно. — Астрид глянула на Веронику. — Простите, это я от музыки. Семьдесят лет, как я ее не слышала. А теперь вот услышала и понимаю: память, все эти образы — они всегда были со мной. Хранились у меня в сердце, вот тут, внутри, только я о них и не ведала. — Она приложила ладонь к груди. На рубашке осталось мокрое пятно. — Мама ставила эту пьесу на граммофоне. Особенно она любила вторую часть. Включала ее снова и снова и говорила: «Слушай внимательно, в этой музыке — вся красота мира». Она сажала меня к себе на колени, я, бывало, приложу ухо к ее груди и слушаю, как у мамы сердце стучит. И музыка будто тоже шла из ее тела.

Астрид взяла картофелину и вернулась к раковине.

— Пожалуйста, поставьте еще раз, ладно?

Так, под музыку Брамса, они готовили праздничный ужин в честь Иванова дня.

…Ужинать сели с отворенным окном. За ним светлела летняя ночь. Астрид зажгла спираль от комаров, и тонкая струйка дыма тянулась к потолку, а горьковатый запах примешивался к сладкому аромату воскового дерева на подоконнике.

— Вероника, пожалуйста, поставьте вторую часть еще раз, — попросила Астрид. — Еще один разочек. — Кончиками пальцев она притронулась к букетику на столе. И смотрела на него, пока играла музыка.

Вероника, прикрыв глаза, откинулась на спинку стула, а в руке крутила бокал с вином. Когда соната закончилась, некоторое время царило молчание.

Потом Астрид перестала теребить цветы на столе и взглянула в лицо Веронике.

— Я убила музыку, — произнесла она. — И своего ребенка убила.

Глава 24

…Ничто такую боль не причиняет,Как ты[28].

АСТРИД

Я умерла в ту летнюю ночь.

Я сидела на траве у земляничной грядки позади дома, с дочкой на руках. Белый клевер благоухал чем-то медовым; перевалило за полдень, и было то время дня, когда клонит в дрему и, уснув, видишь прозрачные и теплые летние сны. Я кормила дочку грудью, и она так и уснула — выпустила сосок, откинула головку. Она спала с приоткрытым ртом, в уголке губ оставалась струйка молока. Я отерла ее пальцем. Потом легонько потрогала ей десны и нащупала два новых зуба — они только начали прорезываться, будто твердые рисовые зернышки. Дочка спала, тонкие веки ее то и дело вздрагивали, на губах появлялась и пропадала легчайшая улыбка.

Услышав его шаги на крыльце, я встала и пошла через луг к подножию холма. Дочку я несла на руках и разговаривала с ней. Показывала и называла цветы, пчел, ласточек в небесной вышине. Прижимала к груди, щекой чувствуя касание ее губ и дыхание.

Я направилась к реке, но передумала и поднялась обратно на холм. Под ногами у меня шуршала высокая трава. Я шептала дочке: «А колокольчики только-только распустились». Я прошла с ней через луга, и мы углубились в лес. Под сенью ветвей — ни ветерка, и легкие сумерки. Здесь пахло смолой. Мягкий мох приглушал мои шаги. Мы миновали мой заветный гранитный валун, но я не остановилась у него, как водилось раньше. Сегодня мне не о чем было молиться. Добравшись до полянки, я уселась на шелковистую траву. Земляника еще только расцвела, повсюду белели мелкие цветочки. Я баюкала дочку на руках и пела ей все колыбельные, какие знала. Я уложила малышку поудобнее, головой к себе на колени. Ножками она упиралась мне в живот, а сама крепко держала меня за пальцы. Я смотрела в ее черные глаза. Потом я склонилась над ней, поцеловала в лоб, прикоснулась губами к ее маковке, ощутила биение ее пульса сквозь пушок на голове.

А когда солнце скрылось за стеной елей, мы легли на траву. В воздухе разлилась прохлада. Слышались звуки подступающей ночи. Тихо шуршала в лесу невидимая живность. Дочка спала у меня на руках и дышала так тихо, что я различала ее дыхание, лишь приложив ухо к ее губам.

Затем я положила ладонь ей на лицо, и белая ночь поглотила нас.

Потом я некоторое время укачивала ее тельце на руках. Я плакала в ночи, плакала навзрыд, до крика, пока не сорвала голос. И наступила тишина.

Рано утром я вернулась домой, неся на руках тело дочки. Поднялась в ванную, раздела ее. Она почти ничего не весила, а кожа у нее была белее белого. Я обмыла ее, набирая воды в горсть. Капли падали в умывальный таз, словно слезы. Потом я завернула ее в мягкое купальное полотенце, прошла в спальню, вынула из комода дочкину крестильную сорочку. Обрядила ее, причесала мокрые волосики. Еще раз прижала к себе, погладила по голове, поцеловала в темечко. Теперь от нее не пахло ничем, только слабо веяло мылом.

Я положила ее в кроватку, укрыла, расправила одеяло. Потом спустилась в кухню. Муж сидел за столом.

— Твой ребенок умер, — сказала я.

И наступила тишина, которая осталась со мной навсегда.

Глава 25

Горе, тень его в комнатеНе уходит за солнцем воследИ не прячется в сумерки,Когда они подступают[29].

Лицо Астрид посерело, глаза были сухи, но в них стояло такое горе, что Веронике пришлось отвести взгляд. Она встала, обошла стол и, поставив Астрид на ноги, обняла ее, тихо шепча той на ухо.

— Астрид, — шептала Вероника, — милая, милая моя Астрид, бедная Астрид.

Вероника погладила старушку по голове, отвела ей с лица волосы, заглянула в глаза. Астрид резко втянула в себя воздух и отвернулась к окну. Зажала рот руками, пытаясь заглушить рвавшийся наружу крик, но все-таки не сдержалась. Этот крик был исполнен нестерпимой боли. И слышать его тоже было невыносимо. Руки Вероники невольно дернулись, она заткнула было уши, но тотчас зажала себе рот ладонью, чтобы приглушить собственные рыдания. Потом подошла к Астрид и вновь обняла ее. Они стояли у окна вдвоем, а рассветное солнце бросало свои первые лучи на стол, где пестрели в маленькой вазе цветы, собранные на Иванов день.