Измена. Игра на вылет - Елена Грасс

– Хорошо. Я думал, с чего начать, но начну с главного. А следом, остальное станет ясно. Но помните: моё откровение остаётся только между нами.

– Да, обещаю, между нами.

– Эта девочка, что заходила к вам в кабинет – дочь Ларисы.

Вот так, в лоб, без предупреждения!

– Как Ларисы… А я думала, что ваша… Вы сказали: «Это ребёнок мой».

– Да, мой ребёнок. Самый родной, самый любимый, она мне не просто внучка. Она мне… самый близкий человек на этом свете.

– Погодите, простите… – аж дыхание перехватывает у меня от непонимания ситуации, – но Лариса у меня в ординатуре работала, и сейчас я на работу её принимала. Нигде в документах не было указано, что у неё есть ребёнок.

Судорожно начинаю вспоминать, что я точно подписывала недавно документы на её оформление на работу, но, чтобы хоть что-то о ребёнке было, нет, ни слова.

Я не могла бы не заметить! Плюс мы с коллегами в перерыве не раз говорили о детях, но Лариса о своей дочери ни разу не упомянула. Ни словом, ни намёком, ничем-то другим.

– Конечно вы не увидите её в документах Ларисы. Девочка оформлена на меня. Правда, вы первая, кто узнаёт об этом. Но сейчас я обещал быть с вами честным и откровенным. Вот, я весь перед вами, Марта Викторовна.

– И теперь вам придётся меня убить, раз я знаю вашу главную тайну? – пытаюсь разрядить обстановку, скрывая тем самым своё замешательство.

– Я бы предпочёл на вас лучше жениться. Вы совершенно точно штучный экземпляр. Только дураки таких женщин упускают и отпускают, – бросает мне в ответ шутку на мою.

– Не понимаю, вы флиртуете со мной?

– Нет, я констатирую факты. Не более.

– Ясно, – перевожу дух. – Но почему на вас девочка оформлена? – возвращаю его к главной теме.

– Потому что…

Александр Николаевич не может впервые подобрать слова, чтобы выразить свои эмоции. Такого Воронова я не видела ни разу за всё то время, пока мы так или иначе пересекались по рабочим вопросам.

– Девочку хотела опека забрать. Я добился переоформления на себя, когда моя дочь бросила Лизу одну на два дня, живя отдельно. Она ушла гулять с друзьями, оставив только воду на столе и кусок какой-то булки. Лизу обнаружила домработница, которая пришла убирать квартиру. Никто из соседей даже полицию не вызвал, когда ребёнок плакал. Полное равнодушие… – замечаю, как он хмурится. – С того времени Лиза оформлена как моя дочь и у Ларисы нет возможности манипулировать мной через своего ребёнка.

– Какой ужас! – выдыхаю. – Простите, что я это говорю, но...

– А вам не за что извиняться. Вы правы, ужас. Понимаете… у Лизы есть мать, но её словно нет. Девочка ей не нужна. А Лизе как раз мать очень нужна, к сожалению. Как бы мне хотелось оградить внучку от Ларисиного равнодушия… Если бы я только мог… Деньги не все проблемы способны решить. Мою вот точно не могут. Я стараюсь быть для Лизы и папой, и дедом, и матерью, если хотите. Но она всё время ждёт эту кукушку.

– А Лариса, она…

– А Ларисе плевать! Она то приходит, то уходит, то вспоминает про девочку, то забывает, словно нет её. Я потому и выручать её не хочу сейчас. Мне надо, чтобы она поняла: игр больше не будет, послаблений тоже. И прощения в том числе. Больше ходить туда-сюда не позволю. Либо она возвращается и осознанно с дочкой живёт, либо пусть уматывает навсегда. Лара родила её, когда ей было семнадцать. Я не знаю даже, кто биологический отец Елизаветы. Я много раз помогал Ларе, вытаскивал из передряг, умолял, чтобы она вспоминала о малышке, но моя дочь продолжает жить праздной жизнью.

Воронов меняется прямо на глазах. Замечаю, как он опускает лицо и больше не смотрит на меня. Даже плечи, кажется, опали. Но уверена, что он скоро снова их распрямит, чего бы ему это ни стоило.

– Да, открытие… – я говорю теперь тихо, потому как представляю всё то, что рассказывает мне Александр Николаевич. – Но… простите, вы что, хотите заставить её любить дочь? Так не бывает.

– Нет, заставить любить невозможно, но времени уделять совершенно точно можно больше! Не мужикам, а дочери!

– А что вы сказали девочке, пока Лары нет сейчас дома?

– Что и обычно: у мамы разъездная работа. Лариса часто пропадала и раньше, пришлось придумать небылицу. Моя дочь уходит не прощаясь, и ребёнок ищет причину этого ухода именно в себе, а не в своей непутёвой матери. Пора с этим закончить. Это последний шанс. Или на выход, или остаётся с дочерью и больше не бегает.

Мне даже сложно представить всё то, что говорит мне сейчас Александр Николаевич. У меня сразу же как девочка вошла, и он обнял её, сложилось впечатление, что она ему важна и он её очень сильно любит. Но что он борется с собственной дочерью за психику этого ребёнка и Ларисе девочка не нужна… Для меня это что-то за гранью.

Кстати, Белов никогда не рассказывал мне про эту девочку. Знал ли он о ней.

– А мой муж знает про девочку? – сразу же спрашиваю.

– Да. Он видел её у нас в доме, и Лара, как я понял, ему про неё рассказывала. Она требует, чтобы я разрешил им жить у нас с Беловым, но сколько можно издеваться над ребёнком?!

Воронов срывается в злости и бьёт кулаком по столу, но затем понимает, что переборщил.

– Простите… сорвался. Просто это… это моя боль. Моя дочь – моя боль! Я признаю, что она мой самый провальный проект в жизни, если можно так выразиться. Я чего только не придумывал, чтобы она была возле дочери, раз Лиза в ней так нуждается. Но всё сводилось к деньгам.

– И вы планируете её дальше спонсировать?

– Возможно. А что делать? Но только её при условии, и без Белова! Моё чёткое мнение, что они очень плохо влияют друг на друга. Лариса пару лет адекватная была, я нарадоваться не мог. Даже клинику ей купил, когда она закончила медицинскую