Мой светлый луч - Лора Павлов

class="p1">— Так, рассказывай дальше. Помню, ты говорила, что Шарлотта, как всегда, строила из себя судью. Она всегда была с замашками, но, похоже, становится все хуже?

Шарлотта Соннет — моя двоюродная сестра, дочь дяди Чарльза по папиной линии. Всегда ходила с каменным лицом. Я вообще-то уважаю женщин с характером, но только не такого — противного — толка. Она старше меня на четыре года и всегда смотрела на меня, как на грязь под своими идеальными ногтями. Я не раз таскала Хенли на наши семейные сборища, и она своими глазами видела, на что способна моя кузина.

— Сказать, что стало хуже — ничего не сказать.

— Ну, она ведь вышла за конгрессмена и устроила себе свадьбу королевского уровня, — хихикнула Хенли. — Понятно, что корона выросла еще больше. Дай угадаю: она опять вспомнила, как Беккет устроил сцену на прошлой встрече всей семьи?

Беккет Бэйн был моим бывшим, а еще — вокалистом самой популярной бой-бэнды нашего поколения, Tier One. Он был занозой во всех местах, какой только можно представить, и реально отравлял мне жизнь.

Да-да, каламбуры все были осознанные.

Мы расстались больше года назад, но стоило ему вернуться с гастролей, он тут же начинал пытаться вернуть все на круги своя, что всегда раздражало мою семью.

Папа до сих пор не может простить тот ужин на праздники, когда Беккет свалился к нам к бабушке с дедушкой в городе и устроил показательное выступление. Он опрокинул стол в стейк-хаусе Хавьера на глазах у папарацци, которые тут же все это засняли.

Вот в чем вся соль с моим бывшим: его истерики почти не связаны со мной, ему просто нравится быть в центре внимания. Моя фамилия для него как лакомый кусочек для желтой прессы.

Он ловил кайф от вспышек и репортеров, как студент на каникулах.

— Конечно, она припоминала это по сто раз за каждый ужин. Каждый раз подкалывала — вдруг кто-то ворвется и опрокинет стол. — Я закатила глаза. — Мы были в семейном доме в Хэмптонсе. Ну совсем не то место, где ошивается подобный тип.

Хенли попыталась сдержать смех рукой:

— Мне кажется, она просто тебе завидует. Она все время изображает уверенность, но по-настоящему очень неуверенная в себе. А ее муж только и делает, что ей поддакивает.

— Да не говори. Он реально меня раздражает. Все повторяет за ней. Как будто мы не услышали ее в первый раз.

— Нет, серьезно? Пример давай.

— Легко. Она говорит: «Надеюсь, никто не вломится и не опрокинет стол». Он сразу: «Да, дорогая, надеюсь, никто не опрокинет стол». Потом она: «Этот стол антиквариат, он в семье много поколений». Он смотрит мне в глаза: «Ты слышала, Лулу? Это антиквариат, в семье много поколений». — Я изобразила, что меня тошнит пальцем.

— Но ты ему по горлу не въехала? — спросила Хенли со смехом.

— Нет. Потому что в такие моменты я смотрела на папу, а он совсем не был раздражен ими. Все его недовольство было только на меня. — Я снова отпила чай и поставила чашку на стол. — Словно я виновата в том, что Беккет чудит.

— Слушай, ты не можешь отвечать за то, что он вытворяет. Вы расстались. Ты его заблокировала. Папа должен перестать винить тебя за выходки этого идиота.

— Я знаю. Большую часть времени я просто стараюсь выжить в этой семье. Не так-то просто быть «черной овцой», знаешь ли?

— Ты единственная нормальная в этой семье.

— Аминь, подруга.

— Как твоя мама? Франсуа привезла?

Франсуа Трембле был ее личным экстрасенсом и советником по духу. Мама полагалась на него во всем, а он был просто одержим моей аурой. Она всегда таскала его на семейные мероприятия с папиной стороны, потому что, по ее словам, он помогает ей сохранять внутреннее равновесие с родственниками.

— А как же. Пристегивайся, Хен. Это был сеанс из всех сеансов. Мама устроила круглый стол, и Франсуа лично прошелся по каждому, рассказывая, кем он был в прошлой жизни. Причем все это было не в приватном порядке, а на публику. Было реально стыдно.

— О-о-о, я бы соврала, если бы сказала, что не обожаю слушать, что наговорит Франсуа.

— Потому что раньше он все гадал про будущее. А теперь выяснилось, что будущее у меня вроде бы светлое, а вот прошлое — просто мрак, и он даже не пытался приукрашивать.

Подруга снова залилась смехом, а я сделала еще глоток чая.

— Рассказывай.

— Ну, скажем так, Шарлотта в прошлой жизни была какой-то целительницей. Она нашла лекарство от какой-то редкой болезни с безумным названием — Лакококи или как-то так.

— Первый раз слышу, — отозвалась Хенли.

— Потому что именно она ее изобрела, и теперь мы все живы благодаря этому. — Я тяжело вздохнула: у кузины и без того корона не влезает в дверной проем, а теперь она вообще уверена, что мы все обязаны ей жизнью. — А ее муж, этот болван, был каким-то генералом и столько всего завоевал, что даже не упомнить.

— Ну и что же он сказал тебе?

— Оказывается, в прошлой жизни я была очень занятой дамой, — зашипела я, едва сдерживая смех, потому что такое выдумать просто невозможно. — Франсуа представил меня какой-то колониальной развратницей, которая сохла по Бену Франклину. Сказал, что у Бена были ко мне чувства, но он выбрал жену по статусу, а я была простой смертной, так что на мне он жениться не мог.

У Хенли уже текли слезы от смеха, она мотала головой, пытаясь выговорить сквозь хохот:

— Да ну, не мог он такого сказать.

— О да. И Шарлотта с ее странным мужем были так увлечены моим прошлым, что он на меня весь вечер таращился и облизывался.

— Ну хоть кто-то из родственников должен был быть не святым? Может, еще у кого-то прошлое мутное?

— Думай дальше. Баррон, например, был королем и имел семь жен, а стыдят почему-то меня — потому что я сохла по одному мужчине. Кстати, Баррон вообще не изменился: четыре раза был помолвлен, ни разу не женился, и все обсуждают только мою глупую связь с величайшим придурком на планете.

Баррон — мой старший двоюродный брат, брат Шарлотты, первый внук в семье, который должен продолжать фамилию Соннет. Соннеты всегда были известной политической семьей: мой прадед когда-то был вице-президентом США, двое дядей тоже в политике, а Хантер вообще отлично вписался в роль конгрессмена и, возможно, даже мечтает стать президентом. Хотя, если честно, мне кажется, максимум он и так уже достиг. Но я-то делаю украшения, что мне до этих политических