Джойс Данвилл - Открытие сезона

– Простите, Эмма. Вам нравится?

– Естественно, – ответила я, и свет погас.

Во втором акте я не могла сконцентрироваться на пьесе: я задумалась обо всем сразу. О миссис фон Блерке и Майке Папини, о Мери Скотт (в замужестве Саммерс) и Дэвиде, Виндхэме Фарраре и Софи Брент. Была ли я права, уделяя внимание Фаррару? Чем это было – голосом плоти, или чем-то совсем иным?

В конце спектакля раздались довольно бурные аплодисменты, как, впрочем, и ожидалось. Сама по себе пьеса была очень забавной, и ни одной остроты не было пропущено. Раздавались выкрики: «браво», и когда шум стал постепенно утихать, наступил долгожданный момент. Выступило какое-то выбранное от общественности лицо, которое поблагодарило труппу за чудесный вечер, Сэлвина – за режиссуру, художника-оформителя – за декорации, администрацию – за легкий доступ к бару во время антракта (смех), и Виндхэма Фаррара за его сотрудничество и энтузиазм. Потом он поблагодарил тех, кто помог осуществиться этой затее: Художественный совет Великобритании, различных местных меценатов и «в первую очередь миссис Шарлотту фон Блерке, чей щедрости обязан этот театр и вся постановка своим существованием и без чьей помощи мы не смогли бы собраться сегодня здесь»…

– К сожалению, миссис фон Блерке не смогла присутствовать сегодня из-за болезни, что огорчает нас не меньше, чем, несомненно, и ее. Я знаю, как дорога ей идея создания этого театра и как близко она принимала наши планы. Мы можем только надеяться, что она присоединится к нам на премьере следующей пьесы, через несколько дней; пока же мы выражаем сожаление по поводу ее отсутствия, желаем ей скорейшего выздоровления и хотим поблагодарить ее за бесценный дар, преподнесенный ею городу.

Зрители долго аплодировали этой речи, очень похожей на надгробную.

После спектакля был прием прямо на сцене, с шампанским, на котором присутствовали все. Было не особенно весело. Прием запомнился мне лишь благодаря невероятно смелому и жизнерадостному поведению Софи, которая появлялась то здесь, то там в коричнево-золотом платье, даже не разгримировавшись, уверенная, что ее игра произвела фурор. Это сняло напряжение со всех присутствующих. Виндхэм все еще держался рядом с той самой парой среднего возраста. Он представил их Дэвиду и мне; оказалось, что симпатичная женщина его сестра, а ее муж имеет какое-то отношение к одной крупной химической фирме. Я продолжала встречаться взглядом с Виндхэмом на удивление часто, даже когда мы находились довольно далеко друг от друга. Другим событием явилось то, что Майк Папини предпринял некоторые шаги в отношении меня: он прижал меня в тихом уголке кулис, пока Дэвид и Софи вместе фотографировались для прессы, и сказал, что не стоит тратить время на такого мелкого эгоцентрика, как Дэвид, что я просто не имею права жить в таком захолустье, как Хирфорд, и почему бы мне не вернуться в Лондон и не зажить с ним вместе. Должно быть, он говорил вполне искренне, потому что даже начал заикаться, чего я не слышала от него со времени выхода его первого романа. Я была поражена и ответила, что у меня нет намерений поступать подобным образом, кроме того, он забыл, что у меня двое детей. Он уверенно ответил, что с детьми ничего не случится, что они могли бы остаться в деревне с няней, а мы можем сейчас уйти и сесть на последний ночной поезд, если таковой имеется. Я сказала, что он, вероятно, сошел с ума, никакого поезда нет, няни тоже, а лишь несмышленая французская девушка, и в любом случае я не перенесу разлуку с детьми больше, чем на день. Он заявил, что я слабохарактерная, а я ответила:

– Майк, ты не видишь разницы между ребенком и котенком, – и быстро отошла в сторону, решив, что в с меня довольно.

Я не сбавляла темпа всю дорогу домой: без всякой видимой причины я рассердилась на Майка за его выходку, хотя и была удивлена. Чтобы меня рассердить, требуются усилия самого низкого негодяя. Мне казалось довольно забавным, что за одну неделю я дважды стала в той или иной степени объектом мужского интереса, в то время как в течение трех лет никто не попадал под действие моего обаяния. Наверное, моя связь с Виндхэмом распространила вокруг меня флюиды доступности и неугомонности, которые, вкупе с шампанским, вызвали такой порыв у Майка Папини. Теперь у меня был выбор. Вопрос, кого я должна выбрать, в общем-то не стоял: у Майка было множество ценимых мною качеств, Виндхэм же часто разочаровывал меня. Но я уже выбрала Виндхэма. Я пыталась понять, в чем заключается разница между ними. Вот она: Майк Папини был профессионалом, а Виндхэм Фаррар любителем. Майк Папини, несмотря на большую разницу в происхождении и положении, был из одной когорты с Мери Скотт: для него жизнь означала дисциплину. В обществе Виндхэма я чувствовала, что жизнь – это праздник, а праздник – это совсем не то, что жизнь по расписанию….

На следующее утро, около одиннадцати, ко мне неожиданно заглянула Софи Брент. Я стирала, когда она вошла. Паскаль открыла ей дверь, и когда я увидела ее такой необычно бледной и мрачной, я удивилась: что могло огорчить ее?

– Ты сегодня рано, – весело сказала я, вылавливая кипяченые горячие подгузники из стиральной машины с помощью деревянных щипцов. Она не ответила, поэтому я тоже замолчала: я едва ли смогла бы расслышать ее, если бы она заговорила, из-за шума стиральной машины. Когда я выключила машину, она подавленно произнесла:

– О Дэвиде напечатана потрясающая заметка в «Телеграф».

Я поняла, чем вызван ее визит: она искала утешения. Я почти не видела утренних газет, проглядела только две. В них не обошли молчанием отсутствие у Софи опыта и соответствующей техники.

– Правда? – сказала я. – Я еще не читала газеты, – и принялась полоскать подгузники, показывая, что не имею времени на чтение прессы. Я уже говорила ей на приеме, как она была великолепна и неподражаема на мой взгляд, и мне не хотелось начинать все заново. Я подумала: какую систему защиты она избрала на этот раз? Но она никак не могла перейти к делу. Наконец, она деланно безразличным тоном спросила:

– Ты можешь не поверить, но знаешь, что «Кларион» написал о Фелисити? Что ее игра была шедевром комической изобретательности. Ты слышала что-либо подобное? Честно, Фелисити, по-моему, худшая в мире актриса. А ты что скажешь?

– Мне она не кажется особенно гениальной, – устало ответила я, пытаясь сосредоточиться на своей работе.

– Нет, правда, Эмма, она просто чудовищна. Все эти всплескивания руками… а фантастический грим! Эта красно-коричневая помада, от которой ее лицо кажется ярко-голубым в свете прожекторов!

– Она пыталась соответствовать персонажу, – вступилась я.

– Да, знаю, но зачем еще больше уродовать себя? Дэвид думает, что она ужасна, он сам мне так сказал.