Лайза Джексон - Бремя страстей

Сколько времени прошло с тех пор, когда Деррик в последний раз брал ее за руку? Или водил куда-нибудь? Она проглотила подсту­пившим к горлу комок. Плакать при нем не имело никакого смысла — это только разозлило бы Деррика, а нрав у него был покруче, чем у Фелисити. Она провела пальцем по ребрис­тым полоскам жалюзи и попыталась предста­вить себе жизнь без Деррика Бьюкенена. Эта мысль ужаснула ее, но хуже всего было то, что червячок страха уже давно сидел внутри нее и жил постоянно.

У Фелисити заныло сердце. Когда-то они с Дерриком были влюблены друг в друга. Он был готов на все ради того, чтобы быть с ней, но сейчас… Она взглянула на кровать. Вот он лежит с полузакрытыми глазами, в пальцах дымится забытая сигарета, пепел падает на простыню… Высокий, стройный, с мускулис­тым загорелым телом, первенец Рекса и Лук­реции Бьюкененов ростом и силой удался в от­ца, а красотой — в мать.

Он был тщеславен и прекрасно знал, что любая девчонка с радостью залезет в постель к сыну самого богатого человека Просперити. Она не стала исключением, хотя дочь окружного судьи, что ни говори! Но она спала с ним совсем не потому, что Деррик был богат. Фе­лисити отдалась ему на заднем сиденье его «ягуара», потому что была страстно влюблена в него. И это наваждение она не способна сбросить с себя.

Ему даже не пришлось приглашать ее куда-нибудь.

В тот раз она чувствовала нечто большее, чем легкое смущение, потому что раньше ни­кому не позволяла дотрагиваться до себя. Нес­колько сопливых мальчишек пыталось залезть своими потными лапами ей в лифчик, но она блюла строгость. Из-за Деррика.

Фелисити с одиннадцати лет знала, что лю­бит его, и однажды призналась Энджи, что мечтает когда-нибудь выйти за него замуж.

Тогда Энджи посмеялась над ней. Кто мог польститься на ее брата, шестнадцатилетнего прыщавого подростка с непропорционально длинными руками и ногами?

Но Фелисити уже тогда знала. И сберегла себя для него. Раньше они не раз заговаривали о свадьбе — конечно, по ее инициативе, — но в последнее время у Деррика, казалось, не хва­тало на это времени.

Сегодня вечером, когда еще не был вклю­чен телевизор и только негромко шуршал вентилятор под потолком, они занимались любовью. Но для того, чтобы склонить его к этому, Фелисити потребовались огромные усилия, а Деррик выглядел так, словно исполняет не­кую постылую и скучную обязанность.

Сначала Деррик не выказывал к ней ни малейшего интереса — мысли его витали где-то в другом месте, — но постепенно Фелисити раздразнила его, заставила забыть об остав­шихся в Просперити проблемах и откликнуть­ся на ее зов. Новый черный лифчик и подвязки были надеты не напрасно. Зато сейчас, когда Деррик лежал, уставившись в экран телевизора, и по лицу его пробегали голубые блики, она могла ходить перед ним хоть совершенно го­лой — он и ухом не повел бы.

Она предприняла еще одну попытку вновь разжечь его. Медленно, кошачьей, возбуждаю­щей походкой она подошла к кровати, легла поверх смятого одеяла и всем телом прижа­лась к его ногам. Грудь, которую еще совсем недавно так любил ласкать Деррик, почти вы­валилась из тугих, низко срезанных чашечек бюстгальтера. Она нервно облизала губы.

— Может, выйдем куда-нибудь? — провор­ковала Фелисити глуховатым, возбуждающим голосом. Ее теплое дыхание касалось его жи­вота.

Деррик коротко глянул на нее.

— Позже.

— А почему не сейчас? — Она поцеловала его в пупок, но под шортами не появилось и намека на эрекцию.

— Хочу досмотреть новости.

— О'кей? — Не скрывая раздражения, он с силой загасил си­гарету.

— Досмотришь завтра. А сейчас мы могли бы повеселиться…— Она провела языком по его груди и, пытаясь расшевелить, легонько куснула за сосок, прятавшийся в кудрявых тем­ных волосках.

— Неужели ты и вправду сгораешь от же­лания?

— С тобой? — Она подняла брови и удив­ленно поглядела на него из-под растрепанной шапки волнистых рыжих волос.— Всегда.

Губы Деррика чуть раздвинулись.

— Тогда докажи это.

— Что?

Деррик недобро прищурился.

— Докажи мне это, Фелисити,— повторил он, приподнял ее и посадил к себе на грудь.— Покажи, на что ты способна.

— Я… я не понимаю…

— Отлично понимаешь. Заставь меня за­хотеть тебя. Да так, чтобы я и думать не мог о другой женщине. Покажи, что в тебе особенного.

Он щелкнул резинкой ее трусиков по живо­ту, и Фелисити чуть не подпрыгнула от неожи­данности затеи. Подцепив указательным паль­цем лифчик, он притянул ее к себе так близко, что нежные соски ощутили его дыхание сквозь тонкое черное кружево.

— Заставь меня почувствовать то, что чув­ствуешь ты. Превратись в грязную шлюху.

— Но я… я люблю тебя,— дрожащим го­лосом взмолилась она. Деррик пугал ее, когда становился таким. Казалось, он отчаянно ждет чего-то… чего-то большего, чем она может ему дать.

Деррик откинулся на подушки, заложил руки за голову и поглядел ей в глаза.

— Хорошо. Тогда докажи это,— непре­клонно сказал он.— Ну же, детка. Трахни меня.

К счастью, луна не заходила за облака, и видимость была прекрасная. Кэссиди пригну­лась к шее Реммингтона и пришпорила его. Она не стала седлать коня и теперь сжимала коленями его крутые бока. Резвый жеребец закусил удила и помчался по сухой траве, стуча копытами и оставляя за собой облако пыли. Ветер свистел в ушах Кэссиди, развевая ее волосы и выжимая слезы из глаз.

Она знала, что скакать галопом в поле, покрытом сетью мелких оврагов, довольно опасно, но ей было все равно. Хотелось только одного: изгнать из воспаленного мозга воспо­минание о целующихся Брига и Энджи…

Она носилась по бесконечным полям, пока не почувствовала, что Реммингтон тяжело задышал. Осадив коня, она разрешила ему ша­гом пройтись по густой дубовой роще. Здесь, вдали от ранчо, вдали от людей, ночное небо казалось бездонным черным океаном, испещ­ренным миллионами мерцающих огоньков.

Реммингтон грыз мундштук, тряс головой и звенел уздечкой, всем своим видом показы­вая, что хозяин здесь он, однако Кэссиди не обращала на это внимания. Благодаря стара­ниям Брига жеребец стал более послушным, но норов его остался прежним, и Кэссиди пыта­лась не подпускать его к зарослям колючего кустарника, боясь, что Реммингтон снова сбро­сит ее. Боль в плече еще давала о себе знать, и девушка не хотела рисковать.

— Вперед! — скомандовала она, щелкнув языком, и направила лошадь по заросшей жи­молостью тропинке, где запах травы смеши­вался с запахом стоявшей в воздухе пыли. Кэссиди закашлялась. Тропа вела к неболь­шому холму, на котором все еще высились развалины заброшенной лесопилки. Потрепан­ные непогодой постройки гнили; окна были давно выбиты; навесы, под которыми когда-то бревна распиливали на доски и горбыль, про­валились. Жизнь здесь кипела много лет назад, когда в округе еще не повырубили все леса и не пересох старый пруд. Высохший пруд, плос­кий, как блин, протянувшийся более чем на полмили, и был ее целью. Лошадь могла там скакать галопом по идеальной гладкой рав­нине, не боясь провалиться в кротовую нору или зацепиться за не видное в высокой траве бревно.