Стелла Чиркова - Два берега

Через неделю после ограбления позвонил Александр Сергеевич. Попросил прийти к нему, желательно не одной, а с кем-нибудь из подруг или родителей. Мари специально пошла одна, чтобы никто не смел считать ее слабачкой.

— Есть результаты? — спросила девушка с порога. — Кстати, сестра мне сказала, что уже прошло нужное время, и я могу писать заявление о пропаже мужа. Вы же понимаете, мне важнее найти мужа, чем вещи. У нас будет дочка, а он до сих пор об этом не знает. — И Мари улыбнулась, пытаясь загнать слезы внутрь.

— Вы понимаете, — начал Александр Сергеевич и замялся, — в общем, тут выяснилось, что…

— Говорите же! — почти крикнула Мари. — Нет ничего хуже неизвестности! Он убит?

— Нет. В общем, я не случайно просил у вас отпечатки пальцев мужа. Нашлись интересные сведения о нем. Посмотрите на фотографии — это он?

Александр Сергеевич протянул Мари две довольно мутные фотографии, распечатанные с экрана старым принтером. Тем не менее Митино лицо Мари узнала сразу, только волосы были покороче и, кажется, возраст поменьше.

— Да, это он, Митя. Откуда у вас фотографии?

— Мария Михайловна…

— Называйте меня Мари, пожалуйста. Как все. А то я каждый раз плохо понимаю, к кому обращаются.

— Хорошо, — согласился следователь. — Мари, я вынужден сообщить вам неприятные сведения о вашем муже. Во-первых, на самом деле его зовут Игнатьев Дмитрий Сергеевич, и ему не тридцать шесть лет, а тридцать четыре года. Он родился шестого сентября тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в городе Рязани. Прописка у него тоже рязанская, кстати. Никакой квартиры в Москве в Новогирееве у него нет.

— Но я видела его паспорт, — возразила Мари.

— Паспорт у него фальшивый. Такое с ним — не в первый раз. Паспорта он меняет как перчатки. Он трижды судим.

— За что? — спросила Мари, чувствуя, что перед глазами расплываются темные пятна.

— Все три раза за кражи, статья сто пятьдесят восьмая. Квартирные кражи. В последний раз получил пять лет, подал на апелляцию, пока дело пересматривали, вышла амнистия. Он был освобожден раньше, в июне две тысячи четвертого, отсидел только три года. Наказание отбывал в колонии под Ярославлем.

— То есть… то есть получается… он вышел из колонии…

— Двадцать второго июня две тысячи четвертого года.

— А двадцать пятого июня сел на поезд Ярославль — Москва, и мы с ним встретились?

— Да… а двадцать третьего в Ярославле была кража, в которой он подозревается. Есть версия, что кража была совершена по наводке соседа по камере и друга Дмитрия, который живет в городе и имеет неприязненные отношения с потерпевшими… Короче, как раз на билет до Москвы и карманные расходы вашему мужу хватило.

— Но… но… но это не может быть ошибкой?

— Что именно?

— Все эти… все эти кражи, все эти сведения?

— Нет. Простите, Мари, но отпечатки пальцев исключают такую возможность. Я сразу после кражи сказал вашей подруге, что уверен на девяносто девять процентов — вор именно ваш муж. Все указывало на это.

— Но он… он меня так любил, он хотел дочку, я ведь…

— Мари, к сожалению, это тоже обман. Обман все. От первого до последнего слова. Первую судимость Дмитрий получил в девятнадцать лет. Ограбил сожительницу, от которой имел четырехмесячного сына, она жила с ним еще со школы. Отделался двумя годами — она пыталась забрать заявление, уверяла, будто ребенок останется без кормильца, получила на Дмитрия хорошие характеристики на работе и в домоуправлении. Вторая судимость — в двадцать четыре года (в первый раз освобожден досрочно за хорошее поведение) — по паспорту на имя Смирнова Дмитрия Ивановича женился на богатой женщине сорока двух лет и ограбил ее квартиру, а заодно квартиру ее сестры. На этот раз был осужден на пять лет. Кстати, она заявление не подавала и тоже характеризовала его отлично, и тоже пыталась добиться для него сокращения срока, но было заявление сестры плюс большой материальный ущерб. Третья судимость — в тридцать лет. На это раз ограбил квартиру по наводке бывшего сокамерника. Получил довольно маленький срок — всего пять лет, потому что объявилась женщина с ребенком, его гражданская жена, и опять получилось, что он кормилец. Вдобавок в СИЗО Дмитрий заразился туберкулезом и теперь считался больным. А дальше вы знаете… Потом он вышел и тут же женился на вас, опять но фальшивому паспорту.

— Но это… но ведь… что мне теперь делать? — лепетала Мари, чувствуя, что ничего не понимает, а если окончательно поймет — то сразу ляжет и умрет.

— Пишите заявление. Объявим нашего красавца в федеральный розыск. Найдем и будем судить. Может быть, повезет, и что-то из ваших вещей он еще не продал или не потратил деньги — тогда они вернутся к вам. Потому что на возмещение ущерба в случае с Дмитрием надеяться бесполезно. Он больной, всю жизнь безработный — не с чего государству будет вычитать эти деньги, только с пособия по безработице. Вычитать придется в течение тысячи лет, не меньше, я же читал, какие у вас были украдены вещи.

— Писать заявление? — Мари растерянно посмотрела на стену. — Но что написать?

— Написать еще раз, как произошла кража, и написать, что подозреваете своего мужа. Дальше уже наша работа. Поймаем обязательно.

— А предыдущее заявление?

— Что — предыдущее?

— Можно я его посмотрю? Чтобы новое так же написать.

— Так же не обязательно.

— Все равно лучше посмотрю. А то плохо соображаю.

— Хорошо.

Александр Сергеевич достал первое заявление Мари, написанное еще в ночь ограбления. Мари взяла его, медленно перечитала и быстро разорвала пополам, потом еще пополам, а потом стала нервно рвать в мелкие клочья.

— Вы что делаете? — крикнул следователь.

Мари улыбнулась ему, как Мадонна на старой картине — ласково, спокойно и с легкой сумасшедшинкой во взгляде.

— Рву заявление. Его больше нет. Понимаете? Не было никакой кражи. Я просто сама продала и пропила все вещи и мебель из квартиры. За ложный вызов милиции готова ответить — назовите сумму штрафа или можете сразу посадить в камеру, не знаю, как положено делать. Не было кражи. Некого ловить. Некого судить. Есть только я и моя дочка. И мой муж — ее отец, который скоро вернется домой.

Мари встала и легкой походкой направилась к выходу. Александр Сергеевич догнал ее, резко схватил за локоть и развернул к себе.

— Больно, — пожаловалась Мари и попробовала освободиться.

— Извините, — следователь отпустил ее, — вы просто… Вы понимаете, что творите?

— Это мои вещи, и я сама решаю, нужны они мне или нет.

— Мари, кого вы защищаете? Он вор! Он крадет чужие деньги, он обманул уже не одну женщину, он бросает своих детей! Теперь он обворовал и бросил вас. На что вы будете жить вместе с ребенком? Вы же уволились с работы, а все сбережения хранили в украденных шкатулках и банках.