Ты – моё проклятие - Лина Манило

и санузел. Впрочем, что ещё нужно для жизни? Уж точно не хоромы на десять этажей, напичканные самой современной техникой, и полный гараж тачек.

– Симпатично, – замечает Маша и прикрывает за нами дверь. Прокручивает болванку замка, накидывает цепочку и в этот момент кажется такой серьёзной и сосредоточенной, что у меня сердце гудит в груди старым трансформатором.

Потому что видеть её так близко, чувствовать аромат и понимать, что мы с ней снова – одни против всего мира – самый чистый кайф во Вселенной.

Однажды, когда стало совсем хреново, я решил, что наркотики могут помочь. Всего один раз попробовал, потом понял, что эта мерзость – точно не выход, уж лучше башку в петлю просунуть. Быстрее и безопаснее. Но даже те ощущения, что способна подарить наркота, не идут ни в какое сравнение с тем, что чувствую, когда Маша рядом.

Чистый кайф.

– Проходи, сейчас камин разожгу. Станет теплее.

Бабочка кивает, растирая руки, плечи под свитером тонкими пальцами. А меня кроет от этого зрелища, а взгляд фиксирует её губы, слегка припухшие и с крошечной ранкой в центре нижней – след от моего укуса.

– Маша, сядь, пожалуйста, – прошу вдруг охрипшим голосом и срываю прозрачный чехол с дивана. – Просто сядь, а то я так и буду таращиться на тебя вместо того, чтобы обеспечить нас теплом. Не забывай, нам до утра тут время коротать. Если околеем, всё это потеряет смысл.

– А дальше? – вопрос логичный и у меня есть на него ответ. Но я медлю. – Клим, мы так и будем прятаться в лесу?

– Тебя это пугает? – спрашиваю, присаживаясь возле камина и набирая из поленницы дрова.

– Ты думаешь, что после… после всего меня ещё возможно чем-то испугать?

В её голосе нет ни горечи, ни сдерживаемых рыданий. Лишь спокойствие и уверенность. И это мне нравится. Да, чёрт его на части дери, нравится! Потому что понимаю: Бабочка тоже доверяет мне. И пусть это непросто, пусть потом мы оба можем об этом пожалеть, пока что достаточно того, что пытаемся идти вперёд.

Когда каминную спичку охватывает пламя, а после оно перекидывается на сложенные аккуратной горкой дрова, я несколько долгих мгновений смотрю на огонь. Мысленно отправляю в него Нечаева, заодно и все проблемы, связанные с ним. Пусть горят синим пламенем.

– Не будешь жалеть? – спрашиваю, поднимаясь на ноги, и поворачиваюсь к сидящей на диване Маше.

Она прикрывает глаза, запускает руки в волосы и отрицательно качает головой. Бросаю быстрый взгляд на наручные часы, а большая стрелка неумолимо приближается к семи. Ещё одни час, всего один час остаётся до финальной точки, а дальше…

А дальше наступит время полного и безоговорочного возмездия.

Дрова в камине трещат и выстреливают искрами, дом постепенно наполняется теплом, а мы молчим, потому что не придумали ещё таких слов, чтобы можно было высказать всё, что накопилось между нами.

– Знаешь, а я однажды даже попыталась замуж выйти, – вдруг говорит, а я сглатываю комок в горле и сжимаю кулаки.

Понимаю, что не имею права на ревность, не должен думать о смерти того смельчака, который посмел прикоснуться к моей Бабочке хоть пальцем, но ничего не могу поделать со своей реакцией.

– И почему не вышла?

– Потому что дважды чуть не назвала этого человека Климом. Понимаешь? И решила не портить никому жизнь. Это неправильно: жить с одним, а думать о другом.

Она горько улыбается, а я подхожу ближе. Мне нужно коснуться сейчас своей Бабочки, нужно почувствовать, что она – настоящая, что я не долбанный псих, который ловит глюки и верит в их реальность.

Маша охает, когда, оказавшись рядом, подхватываю её в воздух и усаживаю на своих коленях. Лицом к себе, руками на её талии, а они, беспокойные, так и норовят сжать сильнее и впечатать в себя, вплавить в кожу. Между нами слои одежды, в воздухе витает запах сгорающих дров. Глаза в глаза, её руки на моих плечах, а дыхание смешивается, становясь единым целым.

– А ты, Клим? Ты пытался меня забыть?

Её голос хриплый, будто бы простуженный, а запах её кожи сводит с ума. Мне нужна она, нужна вся без остатка. Член ноет, Маша ёрзает сверху, усаживаясь удобнее, а я провожу ладонями по её спине. Уговариваю себя не торопиться, остановиться, не делать того, чего так сильно хочется, но я столько лет бредил ею, так много раз видел во сне и в каждом прохожем, что удержаться от соблазна взять Бабочку здесь и сейчас кажется невозможным. Или она будет моей – наконец-то снова будет – или меня на части разорвёт.

– Пытался. Что я только не делал, но кто-то прошил мои мозги тобой, меня всего пропитали тобой. Не вышло.

Маша осторожно касается моих щёк, и мне этого достаточно, чтобы слететь с катушек. В одно мгновение всё вокруг перестаёт существовать, и мой язык уже ищет её, зубы прикусывают нижнюю губу до лёгкого вскрика и металлического привкуса во рту, а руки забираются под свитер. И это… это, блядь, именно то, что мне было нужно. Именно то, что помнил все эти годы.

– Ты – моё проклятие, заноза в моём сердце, – шепчу в изгиб тонкой шеи, а губы оставляют красные метки на тонкой коже.

Я помню, что стоит втянуть её чуть сильнее, слегка прикусить напоследок и несколько дней кожа в этом месте будет окрашена в ярко-красный. А ещё я помню, что Бабочка умеет кончать без всяких проникновений. Нужно только провести языком вдоль ключицы, спуститься к ложбинке между грудей и прикусить сосок.

И я срываю с неё свитер, отбрасываю его в сторону, а пальцы уже ищут застёжку белья. И только с Машей мои руки дрожат, только с неё я хочу снимать бельё сам, не желая терять ни одной минуты. И когда лифчик летит вслед за свитером, и тяжёлая грудь открывается моему взгляду, из горла вырывается хриплый и протяжный стон.

– Я немного изменилась, – говорит смущённо, и я понимаю, что она имеет в виду. Но, чёрт возьми, Бабочка родила ребёнка, какие могут быть сомнения, что где-то что-то не так, как в восемнадцать.