Мейвис Чик - Антракт

Ткань была холодная. Я сама была холодная. В комнате было ужасно холодно. Я взяла бутылку водки и, передвигаясь медленно, как призрак, спустилась вниз. «Вот тебе и пьеса, — сказала я себе, — ты можешь вести себя так, только когда ты спокойна и одна в доме». Ритмичная музыка от соседей делала вечер еще более необычным. Спустившись, я радостно покружилась и направилась на кухню. Мой викторианский настрой несколько ослаб, когда я включила отопление и бойлер с шумом ожил, но, думаю, воображение может завести нас очень далеко. Я провела рукой по полумертвым цветам, они сбросили еще больше лепестков — милый пример символизма, — и достала из буфета бокал. А потом в мое приятное существование ворвался пронзительный телефонный звонок. Казалось, в темном холле он звучал раза в три громче. «Хоть обзвонись, — обратилась я к нему, — ты не сможешь поймать меня. Сейчас я в другом веке, а тебя еще не изобрели».

Но когда наступила тишина, я подумала, что это могли быть мои родители, хотя почему-то я была уверена, что звонил Джек. И я набрала номер. Трубку взял отец.

— Удачно добралась?

— Да, спасибо за приятное Рождество.

— Какие планы на сегодняшний вечер?

— У соседей вечеринка.

— Вот и вариант.

— Это ты сейчас звонил?

— Нет.

— Счастливого Нового года. Передай привет маме.

— Она рядом, хочет сказать тебе кое-что.

— Нет, папа, не…

Поздно. Она уже взяла трубку.

— Джоан?

— С Новым годом, мама. Спасибо за Рождество.

— Ты не в одиночестве сегодня, дорогая моя?

Я посмотрела в гостиную через открытую дверь. Комната тоже была наполнена лунным светом. На маленьком столике рядом с креслом, подмигивая, стояли бутылка водки и бокал.

— Нет, — честно ответила я, — я одета и готова к бою.

— О, что ж, это хорошо. Тогда счастливого тебе Нового года.

— И тебе.

Обязанность выполнена, и я принялась готовить для себя реквизит.

Задернула шторы в комнате рядом с холлом и включила лампу в углу. Приятный, прохладный, успокаивающий свет. Рядом с бутылкой и бокалом я положила книгу Бронте, несколько глав о Кэти и Хитклифе еще предстояло прочитать. А затем — piece de resistance[13] — я открыла буфет на кухне и достала огромную коробку шоколада. «Вперед, прыщи, — скомандовала я, — можете высунуть свои отвратительные головки и испортить мне лицо, все равно я съем все конфеты, и плевать на последствия». Телефон зазвонил снова. Я показала ему язык и скользнула в гостиную, прижимая коробку с картинкой на крышке к холодному, бесчувственному сердцу. Уютно устроившись в кресле, щедро налила себе прозрачной, холодной жидкости и сорвала с коробки целлофан. «Раз, два, три, четыре, пять», — нараспев произнесла я, а потом вонзила зубы в шоколад, чтобы проверить, какая начинка у первой конфеты.

Глава 4

Как ни странно, водка и шоколад плохо сочетаются друг с другом. Алкоголь, столкнувшись с избыточной сладостью, разрушает ее. Но я не хотела признавать этого и продолжала пить, жевать конфеты и читать. Шум в соседнем доме не стихал, поэтому я была уверена, что там не подозревают о моем возвращении. Несмотря на то что гастрономическое удовольствие, которое я запланировала, закончилось разочарованием, внутри меня зарождалось необузданное ощущение свободы. Я надеялась, что чудовищное сочетание алкоголя с шоколадом принесет мне свободу и уединение, так и случилось — пусть даже на вкус оно оказалось отвратительным. Вдруг я заметила, что вечеринка, судя по всему, прекратилась: до моей комнаты не доносились ни музыка, ни смех. Я прислушалась, и мне показалось, что я различаю звуки, только очень отдаленные, будто все гости переместились в спальни на втором этаже или еще куда-нибудь подальше. Но, какими бы радушными хозяевами ни были Фред и Джеральдина, я сомневалась, что такое возможно. Только не оргия, и, естественно, не в их доме. Все же тишина мешала моему частному празднику. Хитклиф и Кэти благодаря твердости духа преодолели последний грозовой перевал на страницах книги; я была уже достаточно пьяна, чтобы ощущать удовольствие от необычности своего наряда и ситуации, съела достаточно шоколада, чтобы почувствовать удовлетворение от потакания собственной прихоти, а еще у меня онемела нога. Пора побродить, восстановить кровообращение. Прихрамывая, я вышла на кухню и безо всякой причины — разве что там оставалось пара бокалов неразбавленной водки — вытащила одну более или менее целую хризантему из ужасного букета в вазе, сломала стебель и воткнула цветок в волосы. Возможно, я была не такой трезвой, как мне казалось. Именно в тот момент я услышала голоса — смех — у соседей. Не в доме, а на улице. И это не было плодом моего воображения, потому что, взобравшись (немного пошатываясь) на стул и выглянув из окошка задней двери, я увидела сад Дарреллов: все гости, закутанные в пальто и шубы, стояли на морозе с горящими свечами в руках — прямо как на Рождество в Скандинавии. «Нет, Джоан, — приказала я себе, — закрой глаза, а когда откроешь снова, все эти люди исчезнут». Я заморгала, но ничего не изменилось. Казалось, это красивая фантазия — группа веселых людей в мерцающем желтом свете. Они все смотрели в сторону платана, который отбрасывал огромную тень. И, как будто зрелище само по себе было недостаточно сюрреалистичным, я увидела человека, к которому было приковано их внимание. Он стоял на кованом столе из патио, примерно в середине сада, по обеим сторонам от него полыхали факелы. На секунду — и в этом нет ничего удивительного — мне показалось, что у меня галлюцинация. Неужели белая горячка? Но потом я подумала, что если эти люди со свечами вдруг развернутся и посмотрят на дверь моей кухни, то увидят нечто еще более странное: меня — с хризантемой в волосах и в свадебном платье, — шпионящую за ними. И эта мысль, как выразился бы Джонсон, прекрасно помогла мне сконцентрироваться. Зрелище, которое я наблюдала, было абсолютно реальным.

На столе стоял мужчина — в позе статуи Давида скульптора Донателло, хотя он был выше и крепче. Но на голове у него была не простоватая шапка, как у Давида, а шляпа с широкими полями и темной лентой, немного небрежно надвинутая на лоб. В отличие от скульптуры — в такой мороз это вполне естественно — он кутался в шикарное белоснежное пальто, отражавшее блики света и великолепно сидевшее на нем. Вместо давидовского меча этот красавец (с нужной долей небрежного изящества) держал бутылку вина — атрибут участника вечеринки. Я смотрела на горящие факелы, мерцающие свечи и романтического героя и вдруг поняла, что стою затаив дыхание. Что жду так же, как ждут зрители в саду соседнего дома.