Елена Ткач - Золотая рыбка

«Я все сделаю, Владимир Андреевич… – мысленно обратилась она к нему. – Я обещаю вам, что у вашего сына будет именно такая жизнь – в радости… и вопреки всему!»

Вера заметила, как помрачнел Алеша, как заиграли желваки на скулах, а глубокая морщина обозначилась на переносице. Как он весь подобрался, как напряглись его мускулы здесь, в отчем доме, в котором не было больше отца…

– Милый мой… – коснулась она его руки, пытаясь отвлечь от черных мыслей, – давай посмотрим… по-моему, во сне записка была здесь. Под этим креслом.

Резким движением Алексей отодвинул кресло. Под ним лежал лист бумаги!

Оба кинулись к листу, и обоих одновременно осенила догадка: это последняя весточка от старика Даровацкого…

– Наверное, когда он упал, листок выпал из рук и отлетел в сторону, – предположила Вера. – Читай скорее!

– «Алешенька, сын! – начал читать Алексей севшим от волнения голосом. – Боюсь, ты не застанешь старика в живых – плохо мне. Сердце…»

Буквы в записке скакали, прыгали, выбиваясь со строки то вверх, то вниз: видно было, что человек собрал последние силы, чтобы успеть написать это письмо.

Безотчетный страх охватил вдруг Веру – ей показалось, что в этом последнем послании Даровацкого содержится какая-то весть, способная их разлучить. Затаив дыхание, она слушала Алешу:

– «Милый мой сын! Игры с жизнью опасны – она мстит за любую попытку вырваться из ее власти, творить собственный мир, не считаясь с реальностью. Мы с тобой доигрались – мы сами спровоцировали ситуацию, из которой выбираться – тебе одному… Когда я увидел у Веры рыбку, то понял – жизнь ответила на наш зов, и смертоносная драгоценность – заклятье нашего рода – возвращается к нам. Как бы помимо нашей воли и все-таки – именно благодаря ей! Мы сами вызвали ее из небытия.

Алешенька! Я не открывал тебе до поры одной детали: на карте пунктиром обозначена эта рыбка – не зная об этом, можно ее не заметить. Возьми карту и приложи к ней рыбку точно по месту пунктира: украшение и рисунок должны совпасть. Мои записи, сделанные в последние дни (ты их еще не видел), и карта спрятаны в спальне под двенадцатым ромбом паркета, считая от левого переднего угла комнаты. Возьми их!»

– Алеша! – воскликнула Вера. – Давай скорей поглядим!

– Но тут еще… Мы же не дочитали.

– Давай найдем карту и записи. А где моя рыбка?

– Тут она, я ее тогда поднял и в передней в шкатулку для бумаг положил.

– Давай все сличим поскорей! Пожалуйста… – умоляла Вера, увлекая его в коридор, – ей до смерти не хотелось дочитывать это письмо, она старалась по возможности оттянуть время, как будто в письме крылась какая-то западня.

В прихожей на полочке стояла деревянная резная шкатулка. Алеша открыл ее – поверх стопки писем и телефонных квитанций лежала Верина драгоценность. Он взял рыбку и протянул Вере.

– Цепочка порвана… – сказал он, не глядя на Веру, – видно, вспомнил, как груб был с нею тогда…

– Это ерунда, починим. – Она уже тянула его в спальню Владимира Андреевича. – Левый передний угол… вот он. Начинай!

Они отсчитали нужное число паркетин и, найдя двенадцатую, убедились, что она не закреплена. Алексей легко вынул паркет – под ним образовалось небольшое углубление, где лежала связка бумаг и старинная карта на тонком листе пергамента.

Алексей развернул карту.

– Я знаю ее чуть не наизусть. Мне кажется, я мог бы даже во сне нарисовать ее по памяти… Но никогда не замечал никакого пунктира.

– Попробуй на свет поглядеть, – подсказала Вера.

Он отдернул шторы, и яркий солнечный свет затопил комнату. Хорошенько расправив карту, он поднес ее прямо к окну, и – о, чудо! – оба увидели тонкую линию пунктира, обозначившего рисунок – рыбку, свернувшуюся полукольцом.

– Это она, моя рыбка, смотри! – Вера приложила драгоценность к рисунку, свернув ее полукольцом, – и гибкое золотое украшение точно совпало с пунктиром на карте.

– Что же она обозначает? На карте нет точного указания места, где спрятан клад, – отец как раз в последнее время искал в архивах хоть какие-то упоминания об этой карте… Искал и не находил. Может быть, твоя рыбка…

– И есть указатель места, где спрятан клад! – догадалась Вера.

– Мы должны дочитать письмо. – Алексей с картой и рыбкой в руках поспешил в комнату, схватил письмо отца и торопливо нашел место, где они прервались:

– Так… Вот здесь: «Ты убедился? Рисунок и рыбка совпали! В моих бумагах ты найдешь более подробные разъяснения, а сейчас я тороплюсь успеть сказать тебе главное. Сердце отказывает… Увидев у Веры рыбку, я был сражен – судьба настигла нас… Всех троих! И, обретя дорогого человека, мы с тобой оказались вовлечены в игру роковых сил… Они неотвратимы. И, похоже, сынок, тебе одному придется принять огонь на себя – тебе, последнему в нашем роду… Тебе предназначено спасти и весь род, и себя – добыть этот клад, хоть это и смертельно опасно. И последний знак, указывающий на это, – появление Веры. Не удивляйся, она – та единственная, кто поможет тебе остановить зло. Это судьба! Знай, Алешка, Вера – твоя сест…»

Дальше текст обрывался…

– Сестра, о Господи! – вскрикнула Вера и потеряла сознание.

15

Вера взглянула на градусник: тридцать девять и пять! Ее горячая влажная рука без сил упала поверх одеяла.

«Боже мой! Завтра похороны… А я едва могу встать!» – подумала она, безнадежно глядя на таблетки аспирина, лежащие на тумбочке возле кровати, – они не снимали жар…

Второй день Вера металась в горячке у себя в Трехпрудном. Жизнь ее словно застыла у сорокаградусной отметки – жизнь ее сгорала в жару…

В тот страшный день, когда Алексей читал предсмертное письмо Даровацкого, она потеряла сознание – оно не способно было вместить то, что довелось им узнать…

Наверное, если бы не обморок, она сошла бы с ума… Жизнь настигла ее и навалилась, подминая, сжигая клетки смятенного мозга, разрывая на части сознание… Едва очнувшись, увидев Алешу, она закричала, пронзительно и отчаянно, а он безуспешно пытался ее успокоить, прижав к груди и осыпая поцелуями. Но она была как сумасшедшая: то хватала его руки, тянула к себе, то отталкивала, боролась с ним с неженской силой. А потом, обессилев, сникла, застыла… Дикое напряжение прорвалось в ней рыданиями – это были даже не рыдания, а вой – вой смертной тоски, каким во все времена исходили на Руси бабы, оплакивая убитых мужей…

Но Алексей не успел стать ее мужем – он был ее возлюбленным, которого она потеряла, едва успев обрести… чтобы прожить с ним рядом всю жизнь – как с братом!

Разум не мог этого вместить, и Вера слегла в бреду.

Женский инстинкт подсказывал ей, что сейчас лучше его не видеть, лучше побыть одной, чтобы в одиночестве зализать свои раны, преодолеть свое безумие…