Патрик Санчес - Привет, красотка!

Их отношения напоминали стиль общения Юнис и Мамы из «Шоу Кэрол Бернетт»[42], но в трудную минуту они всегда приходили друг другу на помощь. Когда несколько лет назад Руби свалилась с гриппом, Дорис, услышав по телефону, как дочь хрипит, немедленно материализовалась на пороге с супом, апельсиновым соком и мазью «Вике», которую объявила панацеей. Правда, выхаживая Руби, Дорис беспрестанно ворчала, что в доме грязь, что покупать жилье в подобном районе — глупость и что у стройных людей иммунитет крепче и болезни не цепляются.

Войдя в больницу, Руби подошла к столу информации и узнала, где мать. Прождав лифт минут десять, Руби добралась до палаты для выздоравливающих. Дорис выглядела намного лучше, чем можно было ожидать.

— Тебе позвонили вчера вечером. Ты что, пешком шла? — слабо спросила она, лежа на каталке со множеством мониторов.

— Мам, ты меня извини, — искренне повинилась Руби. — Вчера вечером я была в городе и не проверила автоответчик перед тем, как лечь спать.

— Ты ходила куда-нибудь со своим дизайнером по интерьеру?

— Нет, мама, с новыми жиличками. Между прочим, Джереми — бухгалтер, — с облегчением огрызнулась Руби. Если Дорис отпускает колкости в адрес Джереми, значит, она не при смерти. — Что произошло?

— Я мыла пол — ты плохо вымыла полы в прошлый раз, а я желаю ходить по чистому дому, — слабым голосом начала Дорис, — и у меня начались такие боли, каких никогда раньше не было. С тобой связаться не удалось, поэтому я позвонила миссис Дженкинс, ну, милой цветной женщине, живущей напротив, и она вызвала «скорую». Это было последнее, что я запомнила. Очнулась я здесь, когда в меня пихали какую-то трубку…

— Сердечный катетер, Дорис, — поправил седой мужчина средних лет со стетоскопом на шее, появившийся на пороге палаты. — Я доктор Слоун, — представился он.

— Это моя дочь Руби. — Дорис не забывала о хороших манерах даже на больничной койке. — Она станет красавицей, если немного похудеет, не правда ли?

— О, она и так красавица, — снисходительно бросил врач.

Руби смущенно пожала руку доктору Слоуну.

— Я только что приехала, прослушала сообщение утром… С ней все будет в порядке?

— Полагаю, больная полностью поправится. У вашей мамы в трех местах была закупорка артерий жировыми бляшками. Рано утром мы провели ангиопластику — растянули стенки сосудов, чтобы усилить ток крови. Операция щадящая. Сейчас у пациентки слегка повышена температура, поэтому мы, пожалуй, подержим ее здесь день-два, но я считаю, Дорис скоро встанет на ноги. После выписки кому-то придется побыть с ней несколько дней.

Врач задал пациентке несколько вопросов насчет самочувствия, сделал пометки в медицинской карте и пообещал, что позже в палату зайдет медсестра и ответит на любые вопросы Руби.

— После выписки несколько дней поживешь со мной и моими квартирантками, — деловито сказала Руби, хотя перспектива жить рядом с Дорис целых несколько дней заставила ее содрогнуться.

— Мне и у себя дома хорошо, — сварливо отозвалась старушка.

— Не сомневаюсь, ноты же слышала, что сказал врач.

— Врач не видел твоей развалюхи и бандитского райончика. Почему бы тебе не пожить у меня? — спросила Дорис и внезапно осеклась: — Тако… Малыш сидит один со вчерашнего вечера…

Руби не могла допустить, чтобы мать волновалась.

— Не волнуйся, я привезу его.

— Но он тебя не любит, — возразила Дорис.

— Он никого не любит, мама. Придется заманить его в машину хитростью. Слушай, мне нужно позвонить на работу. О собаке не волнуйся, твое дело поправляться.

— Но он тебя не любит, — закрыв глаза, еле слышно повторила Дорис.

Руби вышла из палаты поискать телефон.

Настоящая красота

Ванда быстрым шагом вышла из дома. Было уже больше половины десятого, а ее ждали в магазине к десяти. Обычно она добиралась до Чеви-Чейз на метро, но сейчас решила ехать по Висконсин-авеню с максимальной скоростью. Выезжая с парковки, она набрала номер на мобильном телефоне.

— Здравствуйте. Можно отдел женской одежды?

— «Женская одежда», у телефона Линн Эллиот, — послышался в трубке голос менеджера.

— Здравствуйте, это Ванда Джонсон. На Висконсин-авеню произошла авария, стою в пробке уже десять минут, — сочиняла Ванда, проезжая на желтый свет.

— Хорошо, Ванда, — ответила Линн тоном «ради Бога, ври что хочешь». — Приезжай, когда сможешь.

— Спасибо, — ответила Ванда и нажала отбой. Она знала, что Линн не поверила, но ей на это было, по правде говоря, наплевать. Есть дела поважнее, чем подносить дорогущую дизайнерскую одежду людям, у которых денег больше, чем мозгов. В «Саксе» Ванда оставалась по двум причинам: была возможность участвовать в показах мод и право пользоваться дисконтной картой сотрудника, позволявшей приобретать прекрасные костюмы и бесплатно получать образцы элитной косметики. С недавних пор Ванда все больше склонялась к тому, чтобы всерьез заняться карьерой модели, а то и попробовать себя в шоу-бизнесе. Если Стар Джонс[43] смогла попасть в программу «Взгляд», то и Ванда добьется своего места под софитами. Стар была кумиром Ванды — толстая, но, бесспорно, красивая — пусть даже в рекламе обуви «Пейлесс» ее не показывают ниже шеи. Ведущая «Взгляда» покорила Ванду еще в девяносто седьмом году — прекрасно одетая необъятная негритянка с превосходной кожей, стильным макияжем и париком гуще, чем у трех судей, вместе взятых. Конечно, оставалась Опра, но стиль госпожи Уинфри никогда не был достаточно гламурным, к тому же популярная телеведущая не считала дородность своим козырем.

К тому времени почти тридцатилетняя Ванда уже несколько лет безуспешно сражалась с лишними килограммами. С юности у нее были большая грудь и тяжелый зад, но талия долгое время оставалась сравнительно тонкой, и лишь после двадцати пяти лет она начала полнеть — видимо, сказалось замедление обмена веществ. Полнота расстраивала Ванду, привыкшую быть красавицей. В детстве окружающие наперебой восхищались хорошенькой девочкой, а когда ей сравнялось шестнадцать, водители проезжавших машин стали притормаживать и оборачиваться, чтобы еще раз поглядеть на нее. Став взрослой, Ванда превратилась в настоящую красавицу, не хуже Халли Берри или Ванессы Уильяме. Она держалась скромно, но, сознавая, что зеркало не лжет, с юности мечтала о карьере модели или актрисы.

Ванда выросла в умеренно благополучном районе Трентона, штат Нью-Джерси. Мать умерла от рака груди, когда Ванда была еще совсем юной. Отец так и не женился второй раз, зарабатывая семье на жизнь службой в телефонной компании. Сразу после окончания школы Ванда планировала переехать в Нью-Йорк и штурмом взять индустрию моды. Она даже подготовила портфолио у профессионального фотографа и начала рассылать снимки агентам. Нью-Йорк уже трещал под ее напором, но за три недели до выпускного бала ей позвонили и сообщили, что отец скоропостижно скончался от сердечного приступа прямо на рабочем месте. Ему было всего сорок два года, и он почти не оставил сбережений. Получив скромную страховую выплату от телефонной компании, где отец проработал двадцать лет, семнадцатилетняя Ванда осталась круглой сиротой с двумя братьями на иждивении. Младшему из них было всего восемь. Ей пришлось отложить мечту стать моделью, следить, чтобы мальчишки каждый день ходили в школу, и обеспечивать им крышу над головой. Ванда видела, чем заканчивают многие чернокожие подростки в Трентоне, и твердо решила заставить братьев получить образование, настраивая их на серьезное будущее.