Щенок - Крис Ножи

У нее дрожат ноги. Взгляд Насти еще ведет оргазмом, губы искусанные припухли, смотрит с нежностью.

— Я тебя люб…

Толчок резкий, рот затыкает болью, Настя вскрикивает, уткнувшись лицом в розовый пододеяльник с сердечками, Даня бедрами бьет грубо и глубоко, в Насте тесно и адски узко, ей больно — и смазки нет, трение такое, что неприятно, будто уздечку наждачкой мучают. Даня останавливается — всего секунда, — на ладонь плюет и по члену мажет, входит снова, сухие шлепки сменяют мокрые и развратные. Настя скулит — ей физически плохо, но в голосе нет протеста, она точно знала, любовь — это боль, и все это время внутри болело.

Даня смыкает веки, и в темноте нет Насти, в темноте есть мысли, и каждая мысль — о Дане, ее коленях, глазах раскосых, молочной коже, кости ключицы, яремной ямке, господи, зацелую, слюной измажу, прижмусь губами, рукой поглажу, я буду нежен, я буду ласков, в ней будет тесно, приятно жарко, и кончу долго, обильно, ярко, Дана, возьми меня и в себя впусти,

искра зарождается под лобком, разгорается до костра, что кости грозит снести,

и Даня выходит резко — точно выдернули из сна.

— Скажи… — ладонь мучает головку, массирует, он разворачивает кулак, дрочит от себя, задыхается, жмурится, ловит всполохи перед глазами, — скажи «Данечка»… — упирается лбом в лопатки, давит весом в матрас, — скажи, сука! — требует, рука на бедре до синяка сжимается.

— Да… Дане… Данечка, — всхлипывает Настя, и горячая струя спермы брызжет на ягодицы раз, второй, третий, стекает по ноге белесой дорожкой –

прямиком на красные сердечки на розовом пододеяльнике.

Домой Даня возвращается поздно ночью — ему пришлось лежать рядом, пялясь в темный потолок, пока Настя не уснула на его руке. Засыпала она долго, мучительно, блин, долго, обвила торс руками, бедра — ногами, как удав, вцепилась намертво, приклеилась — не отодрать, жадно, как хозяйка, уткнулась мокрым лицом в кожу, гладила пальчиками шею, и эта хватка чувствовалась петлей. Горячие, припухшие губы мазали по коже, по линии челюсти, обжигая дыханием. Настя плакала — скулила куда-то в ключицу, глотала рыдания, давила истерику в улыбке: добилась, дожала, присвоила. Даня лежал, чувствуя, как немеет рука под тяжестью маленького тела, как слезы мочат воротник, и терпеливо считал секунды, когда же это закончится. Только когда всхлипы сменились ровным, тяжелым сопением, он смог осторожно разжать девичьи пальцы, скомкавшие футболку на груди, и выскользнуть из ласковых силков. Он вышел в прихожую, заглянул в зал — там на разложенном диване, спутавшись ногами и волосами, жались друг к другу Юля с Дашей, Леха, видимо, проспался и ушел; Турсын закемарил на кресле, накуренный Вадик сидел со стеклянным взглядом на табурете и глядел куда-то в угол, на экране ноута оранжевым горит значок AIMP, Гуф читает про местных детей и снежки.

Даня снова вымыл руки, прежде чем уйти.

Обратный путь вымораживает легкие. Город спит, улицы пусты и тихи, только снег, как пенопласт, хрустит под ногами, ветер поднимает с асфальта колкие снежинки и бросает в лицо. По-хорошему так-то должно тошнить и должно прям хотеться повариться в кипятке, чтобы Настины сопли с подбородка смыть. Даня, наверное, к этому относится философски: чему-то он научился сегодня, плюс Настя теперь, дай-то бог, хлеборезку свою прикроет и перестанет про ментов петь. Хотя бы на время — а потом он придумает что-нибудь. Подъезд встречает текстом «Оля шалава», и Даня поднимается в квартиру.

Андрей к этому времени уже совсем остыл.

Ноздри ловят смесь перегара и тошнотворного запаха смерти. Дерьма. Даня не включает свет в комнате отчима — хватает и уличного фонаря, бьющего в окно. Андрей висит тяжелой, вытянувшейся тушей, ну чисто свинья на крюке. Голова свернута набок, подбородок прячет пеньку, шея вытянулась, как у гуся. Лицо — страшное, Даня даже дрогнул, когда дверь открыл, и так темно, а тут еще и рожа эта темно-фиолетовая, вся в багровых прожилках, словно червяки изъели; красные глаза на выкате пялятся в пустоту, между губ торчит распухший кончик прикушенного языка, с уголков на грудь натекла вязкая жижа — то ли слюна, то ли сукровица.

Красавец, думает Даня, хоть сейчас на паспорт фотографируй.

Даня опускает взгляд — резинка на трениках, конечно, не выдержала, ткань штанов пропиталась насквозь, по худой лодыжке скотство это стекло вниз, и на линолеуме под пятками подсохла темная лужа с комьями.

— Ну чисто свинья, — бросает Даня.

Первым делом — табурет. Моет мокрой тряпкой, чтобы запах химии не выдал свежую уборку, хорошо, с нажимом, каждую ножку, кладет как было, потом пододвигает ближе, чтобы выглядело естественно; скорчив лицо от брезгливости, протирает узел за ухом Андрея, думает — трогать ли веревку, но если проверят — пусть лучше никаких отпечатков не найдут, даже Андрея, пофиг, на экспертизу время нужно, он к тому времени уже что-нибудь придумает; затем — ручки двери. Бутылку водки, которую заливал в прожорливое горло, выбросил еще вечером, когда к Насте шел.

Ну вот и все.

Прощай, Андрей.

В его комнате ветер дует в форточку и пахнет гелем «Санокс», Даня раздевается, убирает одежду в шкаф, садится на постель, стягивает носки и бросает их к батарее. Ложится на изрезанный кухонным ножом матрас, закинув руки за голову, взгляд упирается в побеленный потолок. Там, за слоем штукатурки, за двадцатью сантиметрами железобетона и арматуры, спит, свернувшись на диване как кошечка, его Дана, и он медленно протягивает руку к ней, растопыривает пальцы, прищуривается, ловит в перекрестии луч света от фонаря, сжимает пальцы в кулак, хватает невидимую нить, тянет вниз, к груди.

— Близко… — шепчет с улыбкой, — очень…

Тишина в квартире мертвая — там, за стеной, капает дерьмом на линолеум в ромбик отчим, освободивший жилплощадь, и Даня закрывает глаза, мгновенно проваливаясь в сон.

Ему ничего не снится, кроме ее лица.

Утром комната стылая — стужа из открытой форточки хозяйничает в комнате, хватает за лодыжки, не прикрытые одеялом, и Даня прячет ноги. Слава богу, запаха этого спертого нет, свежо, даже морозно, холод кусает щеки, и Даня накрывается с головой. Люди пахнут отвратительно, таракан этот — еще хуже, запах внутренностей, например, ни с чем не спутаешь: Даня как-то проходил медосмотр и ошибся крылом, его выгнали быстро — он заметил только человека на каталке с развернутым пузом и носом успел втянуть сладковатую вонь кишок. «Белизна» пахнет приятнее, порошок для стирки тоже, очень нравятся Дане запахи чистоты — и теперь, когда квартирант съедет, можно