Жестокая сделка - М. Джеймс

у тебя пошла кровь, я могу оставить эти шрамы там, где их не будет видно.

Я чувствую, как кровь отливает от моего лица. Я смотрю на него, застыв от ужаса, и Хавьер выглядит довольным.

— Хорошо. Ты начинаешь лучше понимать свою ситуацию. Три… — Он начинает поднимать еще один палец, а затем смеется. — Нет никаких трех. Я не могу трахнуть тебя, и я не могу оставить тебе шрамы. Остальное — честная игра. Ты понимаешь, малышка? Я могу подчинить тебя своей воле и воле твоего мужа любыми другими способами, которые выберу. Я действую по системе эскалации, если ты будешь хорошей девочкой для меня, если поймешь, что борьба бесполезна и со временем тебе будет только больнее, я не буду делать с тобой так много ужасных вещей. Но если ты будешь драться, если с тобой будет трудно, я могу наказать тебя множеством изобретательных способов.

Его рука снова ласкает мою грудь, и я могу сказать, что ему нравится то, как я вздрагиваю в ответ, и страх в моих глазах. Я вижу, как он возбуждается, его член ощущается железным стержнем в натянутой ткани брюк.

— Ты думаешь, что сможешь с этим бороться. Я вижу это по твоим глазам. Но ты не можешь, малышка. Ни одна женщина никогда не уходила отсюда не сломленной. Ты не останешься прежней.

— Кто-то придет за мной, — шиплю я сквозь стиснутые зубы. — Мой отец, мой любимый… кто-нибудь. — Насколько я знаю, Найл мертв именно так, как сказал Диего, и мысль об этом заставляет мое сердце чувствовать себя так, словно оно раскалывается надвое, но я не могу думать об этом сейчас. — Кто-нибудь спасет меня.

Хавьер смеется, глубокий насыщенный звук наполняет комнату. Я поражена тем, насколько он красив, великолепен так, что кажется высеченным из камня, но темноту внутри него невозможно игнорировать. Никто не смог бы так сильно полюбить этого мужчину, я думаю. Никто не пошел бы к нему добровольно. Поэтому все, что он может сделать, это взять.

— Никто не придет за тобой, малышка, — говорит мне Хавьер. — Теперь ты одна. Единственное будущее, которое у тебя есть, единственная надежда уехать отсюда целой и невредимой, это Диего. Твой муж во всех отношениях, который имеет значение. — Он наклоняется вперед, почти нежно обхватывая мое лицо ладонями. — Все они говорят, что кто-то приближается. Но никто никогда этого не делает, а если и делает? Мои охранники убивают их. В форталеза-де-кобре нет пути назад, малышка. Теперь тебя никто не спасет. И если ты любишь кого-то, кому не все равно, тебе следует надеяться, что они откажутся от тебя, иначе их кровь будет на твоих руках.

Затем он дергает меня вверх, хватает за руку и стаскивает с кровати, разорванные половинки моего платья распахиваются и обнажают мою грудь его плотоядному взгляду. Я издаю тихий писк боли, когда он поворачивает меня и подталкивает к открытой двери в дальнем конце комнаты.

— Пойдем, малышка. Пора начинать.

* * *

Хавьер проводит меня через дверь в ванную комнату, лишь немного менее убогую, чем сама спальня. Здесь есть душ со стеклянными стенами, туалет и стоячая раковина, а рядом с ней на каменной стене несколько небольших металлических полок. Плитка под моими босыми ногами шершавая, в комнате холодно, и мне становится ясно, что у Хавьера нет вкуса к роскоши. Или, может быть, у него есть, и это просто его собственные комнаты, которые роскошны, а не те, которые предоставляются его заключенным.

Он закрывает за нами дверь, запирая ее на ключ.

— Просто чтобы тебе не пришло в голову пробежать мимо меня, малышка, — добавляет он с ухмылкой, кладя ключ в карман. — Отсюда нет выхода. Чем раньше ты это усвоишь, тем проще все это будет для тебя. Теперь, — продолжает Хавьер, его золотисто-зеленый взгляд скользит по моей обнаженной груди, — ты можешь снять платье, или я могу сорвать его с тебя. Мне это понравится в любом случае.

Я знала, что лучше не пытаться прикрыться. Это только разозлило бы его еще больше, как бы унизительно я ни чувствовала себя перед ним почти топлес. До сих пор Найл был единственным мужчиной, который видел мою грудь, и что-то внутри меня переворачивается при мысли, что это больше не так. Сосок, который Хавьер крутил, болезненно пульсирует, и я знаю, что он не собирается долго ждать, пока я решу, подчинюсь ли я или заставлю его сорвать с меня платье. Стиснув зубы, я снимаю платье, сердито глядя на него, расстегиваю кожаный пояс и бросаю его на пол, быстро стягивая остальную часть через голову.

— Пошел ты, — шиплю я сквозь зубы и демонстративно бросаю его на пол, стоя там в одних трусиках. — Я ненавижу тебя.

— Конечно, ненавидишь, — любезно говорит Хавьер, прислоняясь к выступающей каменной стене по другую сторону туалета и лениво скрестив руки на широкой груди. — Теперь остальное, — добавляет он, указывая на меня длинным пальцем и крутя им. — Обнажись, Изабелла. Ничего, кроме кожи.

— Зачем? Чтобы я могла принять душ? Тебе не нужно смотреть, как я это делаю.

— О, Изабелла. — Он ухмыляется. — Я собираюсь посмотреть, как ты все делаешь. Единственное время, которое у тебя будет наедине с собой, это когда ты спишь и писаешь, но, если ты меня достаточно разозлишь, ты тоже не будешь делать ни того, ни другого наедине. Так что поторопись, потому что, если ты заставишь меня снять с тебя эти уродливые трусики, я сделаю это очень медленно. Я думаю, что под ними гораздо красивее.

Я закатываю на него глаза. В трусиках нет ничего особенного, просто черный хлопок, но они далеко не уродливые.

— Ты действительно думаешь, что женщины все время носят только шелк и кружева? — Я выплевываю, сдергивая их. — Такие мужчины, как ты, ничего не знают о женщинах.

Хавьер двигается так быстро, что я с криком отступаю назад, ударяясь поясницей о раковину. Он сжимает мою челюсть одной рукой так же, как делал это раньше, и я хнычу от боли.

— Что я говорил тебе о разговорной речи, если не задал тебе вопрос, малышка? — Он трясет меня, сжимая пальцы, прежде чем отпустить. — Это был вопрос!

— Не делать этого, — шепчу я, чувствуя, как слезы жгут мне глаза, а челюсть пульсирует.

— Именно. — Его взгляд скользит по моему обнаженному телу. — Что ж, я отдам тебе должное, ты довольно красива. Я вижу, как этот бедный ирландец был соблазнен и лишил тебя девственности. Он недостаточно хорош, чтобы за него умереть, но не у всех из нас могут быть самые изысканные вкусы.

Хавьер протягивает руку, его пальцы запутываются в волосах на моем лобке и дергают так сильно, что я вскрикиваю.

— Сначала мы избавимся от этого. Потом ты сможешь принять душ.

— Что? — Слово срывается с моих губ прежде, чем я успеваю вспомнить, что