Между - Лавли Рос

бойца невозможно ничего сделать. Он подталкивает меня и доводит до комнаты с металлической дверью.

– Вот. – Он впихивает мне в руки аптечку. – Заодно раны ему обработаешь.

Сверху он кладет литровую бутылку воды.

Он открывает дверь, и я захожу внутрь. Вижу полупустую комнату, из которой явно вытащили больше половины мебели и сняли картины. Но она не жуткая, не напоминает тюремную камеру, просто комната новоселов. Я повидала много таких комнат, когда снимала дешевые студии.

Димитрий стоит у кресла. Кажется, он встал на ноги, услышав, что дверь отпирают.

– Тебе лучше сесть, – говорю ему и подхожу ближе. – Я видела, как тебя били. У тебя может быть сотрясение.

Он испытующе глядит на меня. Но не останавливает.

Я делаю последний шаг и запрокидываю голову. От его свежих ран и кровоподтеков становится не по себе. Мои ссадины кажутся мелочью и в то же время начинают ныть. Я как будто вспоминаю, что такое боль и как она изматывает. Как ему должно быть плохо сейчас. Пальцы сами тянутся к его лицу, я в последний момент одергиваю себя, понимая, что он не позволит дотронуться.

– Димитрий, сядь, прошу тебя.

Я обхватываю его запястье и тяну вниз.

– Ты с ними? – спрашивает он с холодом. – Ты сдала меня?

– Нет.

Я качаю головой.

Не помогает.

Недоверие Димитрия колет стальными иголками.

– Пожалуйста, сядь. Я вижу, что тебе нехорошо…

– Он назвал тебя котенком.

Димитрий вырывает свою ладонь. Без резкого взмаха, но он делает неумолимое движение, и мои пальцы соскальзывают с его запястья. Я с трудом продолжаю смотреть в его глаза. Во мне нет страха, но становится так больно. Димитрий не показывает агрессию в этот момент, хотя я кожей чувствую, что ему хочется, чтобы я исчезла с его глаз. Он просто прожигает меня насквозь, и я вдруг признаюсь себе, что мне сейчас хуже, чем когда он ударил меня.

Я подаюсь вперед и утыкаюсь лицом в его грудь. Его тело напряжено до предела, оно даже кажется неживым. Каменное, жесткое, неподвижное. Он никак не реагирует, а я прижимаюсь сильнее и трусь щекой.

– Клим был моим парнем в прошлой жизни, – говорю шепотом. – Я ушла от него, сбежала… Я не видела его два года, я думала, что наши отношения остались в прошлом. Для меня было шоком, когда он снова появился рядом.

Димитрий сжимает мои плечи и отстраняет. Он заглядывает в мое лицо.

– Твоим парнем? – повторяет он, словно только сейчас осознает мои слова. – И ты молчала?

– Я подумала, ты не поймешь.

– Я и не понимаю.

– Я растерялась в первую встречу, не понимала, чего он добивается… А потом все закрутилось, я пропустила правильный момент, чтобы признаться тебе. И я решила молчать до конца. Подумала, что попрошу тебя вернуть Степана, а его убрать.

Я снова тянусь к его лицу, но Димитрий перехватывает мои ладони. Он обжигает своей силой на мгновение. И что странно, я даже не пугаюсь. Его обещание больше никогда не сделать мне больно действует, я на глубинном уровне верю ему. Словно это уже записано в код, в саму суть.

– Я должна была сказать, я знаю, – я говорю еще тише и не оставляю попыток дотронуться до него.

– Между вами что-то было? Сейчас…

– Нет, Димитрий…

– Он лез к тебе?

Мои пальцы ложатся на его шею. Я нахожу участок, не закрытый одеждой, ныряя под ворот рубашки. Она разорвана, измята, и не хватает несколько пуговиц. Я впервые вижу его в таком состоянии. А сколько раз я видела его в идеальных костюмах? Димитрий умеет одеваться и любит подчеркивать свой статус одеждой, только в моменты близости можно было застать его без брони делового костюма. И то в те моменты, когда он был дома. В офисе или в номерах, куда я иногда приезжала, он обычно брал меня прямо так. Полностью обнаженной оказывалась только я.

– Его сорвало, когда ты ударил меня, – признаюсь. – Он вбил себе в голову, что я легла под тебя от безысходности, что ты мой папик. Он считает, что меня надо спасти от тебя.

– Ты не ответила на мой вопрос.

– Он успокаивал меня. Обнимал, да. – Я киваю. – В твоем доме, когда меня заперли в комнате и было не ясно, что ты собираешься делать.

– И больше ничего?

– Пытался поцеловать.

Я не готова сказать ему абсолютно всю правду. Я больше всего хочу, чтобы между нами не было лжи, но иногда правда слишком опасна.

– Ты любишь его?

– Нет, – ответ с легкостью слетает с моих губ, я не задумываюсь и в каком-то смысле даю этот ответ самой себе. – Между нами всё давно прошло.

Я поднимаю с пола аптечку, которую обронила в какой-то момент. Бутылку тоже забираю, после чего протягиваю ее Димитрию. С этим он не спорит. Он откидывает крышку и жадно пьет. Я же раскрываю аптечку и ищу то, что нужно, чтобы обработать его раны.

– Выгляжу ужасно? – спрашивает Димитрий и опускается в кресло. – Ты побледнела, когда увидела мое лицо.

– Я плохо переношу кровь.

Я смачиваю бинт раствором и подношу его к щеке Димитрия. У него большие ссадины, словно его провезли по асфальту, а еще разбита губа.

– На теле тоже есть раны, – произношу без вопросительной интонации.

Он тяжело двигается. Это выдает, что есть повреждения сильнее.

– Начни с лица.

Я опускаюсь на колени рядом с ним и сперва беру его лицо в ладони. Согреваю и успокаиваю. Может, я льщу себе, но ему становится легче. Он на несколько секунд прикрывает глаза, позволяя моим пальцам осторожно массировать его виски.

– Сейчас будет неприятно.

– Уже? – Губ Димитрия касается легкая усмешка.

Я стираю ее бинтом. Он шипит, но не дергается. Я вытираю кровь, а потом спускаюсь по шее ниже. Трогаю уцелевшие пуговицы.

– На животе, – подсказывает он, откидываясь на спинку кресла. – Может, ребро сломано…

– Боже.

– А может, и нет, – подбадривает он.

– Тебе нужны лед и тугая повязка.

– Ну лед мы не достанем, только если твои пальцы.

Я смотрю на него с укором. Нашел время для шуток. У меня почти всегда холодные пальцы, и он уже как-то подшучивал на эту тему. Правда, в тот момент мы лежали на большой кушетке на веранде, а не были заперты в частном доме с вооруженными людьми.

Я склоняюсь над ним и накрываю ладонями покатые плечи.

– Тебе нужно принять полусидячее положение, так будет легче.

– Откуда ты знаешь?

– Клим занимался боями без правил, я много травм повидала.

Димитрий снова усмехается, он переводит взгляд на потолок и добавляет мрачно: