Стриптиз — не повод для знакомства (СИ) - Бастрикова Марина

Лица вытянулись у обоих. Миша сразу перестал сморкаться, Роме как будто полегчало, даже выпрямился на стуле. М-да, мужчины есть мужчины.

— В жизни не пробовал напитка вкуснее, — постарался перевести тему Рома.

— Это горячее винишко, — прокомментировала и язвительно улыбнулась нашему трезвеннику, боящемуся уколов и ужастиков.

— Что случилось? — хмуро спросил Рома.

Я невольно вздрогнула. Уверена, что мгновенно подавила мыслительную реакцию, когда заговорила об уколах. Образ Наташи пропал моментально. Не говоря уж о том, что ни бывший, ни мать, ни сын, да что уж говорить, часто я сама, ни разу не раскрывали мои эмоции так быстро.

Как этот накачанный и больной смог догадаться? Да даже просто предположить, что сегодня реально что-то случилось?

— Мама? — взволновано посмотрел на меня Миша.

Рассказать ли сыну или нет? Ведь Наташа часто нас навещала, и они определенно всегда находили общие дела и темы для взаимодействия. И теперь…

Церемония прощания, похороны — это нужно взрослым, да. Но имею ли я право скрывать смерть перед ребенком? Не рассказывать же об облаке, вряд ли это адекватная реакция на смерть. Так или иначе, но ему нужно вырабатывать здоровое отношение к смерти. Понимание горя и уважение к нему. И понимание факта, что человек исчез. И не стоит надеяться на его возвращение. Ведь когда умер мой отец, Миша ничего толком не понял. Сейчас же он старше.

И моя обязанность объяснить. Я открыла рот, чтобы намекнуть Роме выйти из кухни. И тут же его закрыла. Поняла, что без него точно так и не решусь сказать.

— Вы кушайте, а потом я расскажу, — решила дать им возможность доесть. Хотя нет, скорее — время найти в себе силы.

Миша доел, но я так и не придумала, как и что сказать. Разве есть что-то подготавливающее или утешающее в этой информации? Поняла только, что не сообщу про самоубийство или убийство. Это точно не для детских ушей.

— Тетя Наташа… она… — попыталась выговорить, но слова с трудом вылезали из горла.

Рома попытался коснуться моего плеча, но я увернулась.

— Умерла. Я знаю, мам. Сегодня в школе сказал Артем.

— А Артем откуда знает? — сказала, осознавая, что вообще не ведаю, кто этот Артем такой.

— Он живет в том же доме. Сегодня много глупостей говорили, — сказал Миша, поднявшись. Так и не объяснив, что же такого говорили и насколько далеко зашли детские школьные домыслы, сын направился в коридор.

Я пошла за Мишей, его, наверно, нужно поддержать. Но сын остановился и махнул рукой, показывая, чтобы я за ним не шла.

Думала, он нагрубит. Или заплачет. Так обычно реагируют взрослые, но Миша сказал:

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Тебе, наверно, нужно поплакать, мам.

И ушел. Слишком умный ребенок. Но все еще ребенок. Думаю, он переживет утрату гораздо легче, чем пережил бы взрослый. Чем переживу я.

А значит, я поступила глупо, не приняв поддержку Ромы. У него получится, ведь гораздо сложнее, когда умирают твои близкие, а не чужие. Мне нужна его поддержка.

Что произойдет, если я все удержу в себе? Как мне говорить в прощальном зале о чужом горе, имея свое?

Я вернулась и села на стул, застыв. Приподняла руку. Обнять? Положить голову на плечо? Что нужно делать в такой ситуации?

Мне так важно научить ребенка горевать, потому что мне-то никто этого так и не объяснил. Смерть бабушки и брата как-то странно обходили, объясняя, что его унес ангел. Создавалось впечатление, что он вернется в любой момент. А душа разрывалась от непонимания, почему взрослые так относятся к смерти? Ведь это неправда, не вернется. И это разрывало душу.

А отец… Горевала мать, а я ее утешала. Потому что это был мой профессиональный навык — утешать, не погружаясь в ощущения исчезновения человека из жизни. Кроме ее горя, мешали внутренне попрощаться с отцом обвинения матери в его кончине. Что проглядела, не заметила, не то направление медицины выбрала. А ее слова про то, что он стал нашим ангелом… так и не дали мне попрощаться. Господи, я ни разу даже не оплакала своего отца. За эти два чертовых года!

А кто оплачет Наташу? Ведь все давно поняли ее жертвенность и отвернулись. Они осознали, что если человек сам не идет, то толчки в нужном направлении могут ему только навредить. И только я осталась рядом с ней. Продолжала и продолжала толкать. Я та единственная, кто может оплакать. И та, что совершила последний толчок к смерти. Если я не пророню и слезинки, то насколько же отвратительны мои попытки ее спасти!

Но слезы не текли, меня трясло. Рома приобнял, странно изогнувшись, чтобы это совершить.

— Тебе удобно? — прохрипела я, чуть не откусив себе язык — так стучали мои зубы.

— Ни капельки.

Я засмеялась. Громко и истерически. Смеялась и смеялась, ощущая его крепкие объятья. И по щекам полилась влага, что-то во мне ломая, освобождая пространство для нового. Как ремонт в квартире. Сдираем старые обои, в хлам советскую мебель. Оставим дубовый стол и зеленые цветы, а остальное ломаем, отмываем и строим новое.

Главное — не забыть те счастливые воспоминания, что были в старом интерьере.

Спасибо, папа, что поддерживал после развода. За твое брюзжание, дырявые носки и «литр водки, два гуся» — как решение всех моих проблем. Рыбалка, новости и шутки о какашках да Чубайсе. Это удивительные воспоминания, теплые и сильные.

Спасибо, Наташа, что забирала сына из садика. Щекотала, когда отбирала мой бокал вина, улыбалась Мишкиным выходкам, держала его кричащего, пока я сцеживала молоко, и заходила ко мне в ординаторскую украсть конфет, подкладывая свои домашние булочки. И что научила варить глинтвейн.

Спасибо за воспоминания пусть в старой и подлежащей ремонту, но такой важной для меня комнатушке сердца. Я вас никогда не забуду.

Сегодня я уснула у себя в спальне с Ромкой в обнимку. И ничего романтичного в этом не было. Зато присутствовало кое-что важнее. Настоящая близость. Ни тел, ни интересов или каких-то хобби, а соприкосновение душ.

На следующий день я шла по коридорам больницы, ежась от холодных взглядов, бросаемых на меня. Презрение, удивление и сочувствие. И почему-то я сомневаюсь, что дело в смерти Наташи. Сердце неистово забилось от плохого предчувствия. Неужели то, чего я так боялась, случилось? Ведь ошибившись однажды, потом всю жизнь ждешь расплаты. И почему-то я была уверена, что дождалась своей.

Залетела в ординаторскую, дрожа от холода и испытываемых эмоций. В морге всегда было немного морозно, оттого и лежали у меня припрятанными несколько теплых носков и свитер. Их и натянула дрожащими пальцами. Села, обняв себя руками, и задумалась. А ведь такие взоры от коллег не первый день. Как минимум второй, просто за случившимся в моей жизни я этого не заметила. Зашел Виктор, кинул на меня какой-то странный, полный эмоций взгляд и вышел, так и не поздоровавшись.

Федор Степанович заглянул и, отводя глаза, позвал к себе в кабинет. Хоть бы не уволили. Мне же содержать себя и ребенка. А я вряд ли найду свободную вакансию патологоанатома в нашем городе.

Глава 12. Расхождение диагнозов третьей категории

Мой бывший начальник говорил, что из-под его крыла выходят только слабоумные врачи. Нашел чем гордиться. Станислав Сергеевич всегда оставлял на меня самую грязную и неприятную работу, а затем отслеживал мою реакцию. Искал то, что вызывает наисильнейшее отторжение, чтобы вручать подобных заданий побольше. За его садизм я ему даже благодарна. С помощью такого подхода мне удалось быстро научиться хладнокровию даже при работе с детьми. А после регулярных криков о моей адекватности и содержимом черепной коробки — еще и стрессоустойчивости. Последнее было особенно важно в работе с живыми, а не мертвыми.

Благодаря бывшему начальнику, главное правило с горюющими «не отвечать хамством на хамство» мне дается легко.

Вот у Федора Степановича я бы такому не научилась — он никогда не опускался до оплевывания чьего-то достоинства. В крайнем случае выходил из диалога, не унижая ни себя, ни оппонента.