Аманда Эшли - Свет во тьме

Почувствовала ли она его мысли? Поняла ли, что он здесь? Но ведь это невозможно.

Вдруг она поднялась и направилась к затененному углу снаружи. Сердце его бешено забилось при ее приближении. Она всматривалась в темноту, и, почувствовав внезапную слабость, он собрался уже раствориться в туман и исчезнуть.

— Габриель?

— Уходи.

— Габриель, это ты?

— Не стоит подходить ближе, Сара. Она остановилась смущенная.

— Что с тобой?

— Уходи.

Она нервно облизнула губы, стараясь увидеть его, но он сливался в одно целое с тенью.

— Я уйду, если ты пообещаешь прийти ко мне позже.

— Я не могу.

— Я потеряла тебя, Габриель.

— Потеряла меня?

— Да. — Она сделала шаг вперед, пробуя увидеть его. — Ты болен, что с тобой?

— С чего ты взяла? — резко ответил он.

— Я чувствовала, когда это случилось, я знала это.

— Уходи, Сара, пожалуйста, уходи.

— Ты придешь ко мне чуть позже?

— Да, — обещание само собой слетело с его губ.

Двумя часами позже Габриель неуверенно стучался в дверь ее квартиры, робкий и дрожащий, словно впервые влюбленный юнец.

Он услышал, как Сара произнесла имя некой Бабетты, которую сама же успела отпустить на ночь. В следующий момент она уже открыла дверь, и он был захвачен бурей эмоций.

— Габриель! Я так рада видеть тебя. Входи же, входи.

— Свет, — сказала он, отступая в тень, — притуши свечи.

Она нахмурилась на мгновение, а потом бросилась выполнять его распоряжение. Только после этого он вошел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Он стоял перед ней, охваченный чувством вины: если бы она только знала, кого впустила в свой дом!

— Габриель?

— Как ты, Сара?

— Превосходно. А ты? — В ее голосе послышались нотки беспокойства. — Почему ты не садишься?

Кивнув, он присел на край дивана, обитого дамассе.

— Могу я взять твой плащ? — спросила она.

Он отрицательно мотнул головой, глубже заворачиваясь в складки своего одеяния.

Она стояла перед ним, теребя широкий голубой пояс платья.

— Как я рада, что ты пришел ко мне. Я думала, что уже потеряла тебя.

— Ты была прекрасна сегодня вечером, — сказал он.

Она порозовела от удовольствия.

— Ты был в театре?

— Я никогда не видел ничего более великолепного, дорогая. В самом деле, ты рождена для танца.

— Да, мне нравится то, чем я занимаюсь. Он сделал глубокий вдох, сжимая руки под складками плаща.

— А этот молодой человек в кафе, ты любишь его?

— Морис? — Она тихо рассмеялась. — Он всего лишь мой друг.

— Но он хотел бы стать тебе больше чем другом.

— Да.

— Ты любишь его? — спросил он резким требовательным тоном.

— Возможно, чуть-чуть.

— Он просил твоей руки?

Она не ответила сразу, и он услышал внезапное тревожное биение ее сердца, почувствовал, как кровь заструилась по ее венам, румяня щеки.

— Так да или нет?

— Да. Он сказал, что мы должны пожениться и организовать свою балетную труппу, сказал, что мы поедем в турне по всему миру.

Габриель чувствовал бушующий в нем гнев, представляя ее замужем за этим молодым мужчиной. Она будет гулять с ним под лучами солнца, она даст ему детей…

Веками приученный к самоконтролю, Габриель подавил в себе порыв удалиться прочь. Но он не имел ни малейшего права вторгаться в ее жизнь. Морис был достоин ее, молодой, красивый, гордый. Он танцевал вместе с ней и мог разделить не только ночи, но и дни ее жизни.

Один из смертных.

Ему захотелось убить его.

— Если ты хочешь выйти за него замуж, можешь не беспокоиться. У меня есть огромная квартира в Марселе, и она будет твоей, когда вы поженитесь. Ты получишь также щедрое ежемесячное содержание.

— Но я не могу…

Он поднял руку, призывая ее к молчанию.

— У тебя нет родителей, чтобы позаботиться о тебе, а я не хочу, чтобы ты всецело зависела от того, кого выберешь себе в мужья.

Сконфуженная и встревоженная той болью, что сквозила во всех его движениях, когда он говорил о ее возможном замужестве, Сара уселась на другом конце дивана.

— И ты пришел ко мне, чтобы уговорить выйти замуж за кого-то еще?

— Я не понимаю, о чем ты?

Она опустила глаза.

— Я никогда не переставала думать о тебе, Габриель. Каждую ночь я надеялась, что ты вернешься, что, отпустив меня, ты томишься по мне, как я всегда, всем сердцем томилась по тебе. — Она смотрела на него умоляющим взглядом. — Я знаю, ты думал, что я еще ребенок и не понимаю себя и порывов своего сердца. Но я люблю тебя, Габриель. Любила, люблю и буду любить всегда.

— Нет, это невозможно.

— В чем дело? Почему я не могу любить тебя?

Сара попыталась дотронуться до него, но он уклонился. При этом поспешном движении с его лица упал капюшон, и она впервые ясно увидела его.

— Габриель! Что это?

— Ничего, — ответил он, снова поглубже надвигая капюшон. — Несчастный случай.

Прежде чем он успел остановить ее, она вскочила и зажгла лампу.

— Нет! — он прикрыл лицо обеими руками, понимая теперь, какую ошибку совершил, придя к ней.

Она потянула с его лица капюшон. Он упорствовал, но потом опустил руки.

— О, Габриель! — прошептала она, и горло ее сдавило от ужаса. — Мой бедный ангел!

Он отвернулся, не желая, чтобы она видела его ожоги, не желая видеть жалость в ее глазах.

Низкий стон, полный наслаждения, смешанного с болью, вырвался у него, когда Сара притянула его в свои объятия, нежно поглаживая, как мать, успокаивающая больное дитя.

— Скажи мне, что случилось, — настаивала она.

— Я обжегся… — Его голос звучал приглушенно оттого, что он прижался к ее груди.

— Обжегся! — Воспоминания о пожаре в приюте мгновенно воскресли в ее памяти, и вместе с ними вспомнилась и боль — страшная и мучительная. — О, Габриель, — прошептала она, — я думала, это был лишь сон…

— Сон? О чем ты?

— Мне приснился сон о тебе, приснилось, что тебе очень больно… Это было как будто наяву. Я чувствовала, как дымится твоя кожа…

Сара стала рассматривать его руки — нет ли на них ожогов. Глаза ее наполнились слезами, когда она увидела его изуродованную плоть.

— Как это случилось?

Габриель закрыл глаза. Ее нежные прикосновения излечили его, словно он и не страдал так ужасно…

— Неважно. Я был неосторожен. Все не так плохо, как кажется.

— Тебе очень больно?

— Только не теперь.

Сара снова привлекла его к себе, как если бы знала, что ее близость утишает его боль.

— Как давно ты уже в Париже?