Развод. В логове холостяка (СИ) - Ксения Хиж

длинные пальцы, которые, кажется, в простонародье называют музыкальными. Музыка…

Вязание. Нет, я ничего не помню. Пальцы, одеревеневшие никак, не отзываются. Не помню, не понимаю – как это из бесконечной нити связать…салфетку? Шарф? Свитер? С ума сойти. Кажется, это не мой мир, не мое увлечение.

На следующей фотокарточке черно-белые клубки пряжи рассыпались по столу: чередуются по два каждого цвета, и я замираю в восторге. Нет, не от созерцания клубков пряжи, а от их цвета. Так просто – черное, белое и так одновременно завораживающе. Гипнотизирует!

Только слюни не капают. Как дикая, наверное, со стороны, ей богу!

Сердце шумит в ушах, бьется судорожно – мощный выброс адреналина в кровь, подушечки пальцев свербят, словно кто-то невидимый скребется изнутри, под кожей, рвется наружу; дыхание рваное – хочется то ли плакать, то ли кричать.

Я отбросила фотографии, поднялась из-за стола.

За окном ветерок – лениво колышется тюль, доносится лай соседской собаки, пестрая курица разгребает кучку серой золы напротив дома. С кухни запах зажарки – лук и морковь золотятся на сковороде. Еще пара минут, и суп будет готов.

Время обеда. В животе заурчало. Я направилась в сторону кухни. Надо же, а я и не замечала – в коридоре на стене постер черно-белых нот, афиша концерта симфонической музыки.

Я остановилась, всматриваясь в изображение и кожей ощутила, как мир словно стал ярче, звуки резче, запахи насыщенней. Зеркало на двери – глаза блестят, на щеках румянец, губы чуть полноватые блестят от слюны.

- Дочь, иди обедать! – прокричала мать и загремела посудой.

Я спустилась вниз и замерла на последней ступеньке.

Входная дверь с грохотом открылась и так же захлопнулась. В дверях с полыхающим взглядом от ярости и злости стоял Руслан.

Глаза его стали совсем темными, а губы скривились, когда он громко сказал, указывая на меня пальцем:

- Полина, здравствуй! Собирай вещи. Ты едешь со мной!

Глава 24

Руслан ворвался к ним в дом внезапно, и с криком набросился с обвинениями на Бориса, едва увидев. Из последних сил сдержался, чтобы не схватить его за грудки и как следует встряхнуть. Он гнал по грязной дороге, вжимая педаль газа в пол и нарушая все мыслимые и не мыслимые правила. Чуть не рехнулся, узнав, но перед глазами там, под водой, была она.

И все-таки не выдержал. В два шага преодолел разделяющее их с Борей расстояние, схватил его за шиворот как котёнка, тряхнул хорошенько и, видимо сильно потому как его голова откинулась, а зубы сильно громко клацнули.

Оттолкнул от себя, чтобы ещё больше не навредить. Ярость и непонимание полыхали внутри костром. Но еще сильней стало невыносимо мучительно, когда увидел её испуганные глаза.

Выдохнул, проведя рукой по волосам и только тогда осмотрелся.

Вспышка злости сразу же притупилась.

Полина стоит перед ним худющая – словно ещё худее стала, хотя казалось, куда ещё больше. А в огромных глазах блестят слёзы.

- Руслан! – выдыхает бескровными губами, прижимая к груди руки.

Какие-то штаны на ней старые с вытянутыми коленками, носки шерстяные полосатые, кофта нелепая и большая, растянутая в горле. За её спиной стена с пожелтевшими и чуть оторванными обоями, сажа у печки и щепки. Холод собачий и запах кислого борща. Мать, с испуганными глазами замершая истуканом с половником в руках. Брат слева, то сжимающий, то разжимающий кулаки.

Руслан выдохнул, с силой на мгновение, закусывая губы.

- Прости, что напугал. Выйди на улицу, надо поговорить.

- Какого хрена? – прошипел этот пухлый санитар – ее брат, но Рус не удостоил его даже взглядом. – Что ты себе позволяешь? Если богач, так все можно? Ты на частной территории!

- Поль, выходи. Есть разговор. Важный.

На улице солнце слепит, но ветрено. Щеки горят, руки зудят. Курить хочется. А он не курил уже много лет.

Борис выбежал следом, на ходу натягивая куртку. Встал напротив, запыхтел, возмущенно раздувая ноздри.

- Ты почему вламываешься без спроса? Кто звал вообще? Напугал мне девок!

Руслан молча кивнул, не глядя на него.

- Ага.

- Зачем тебе моя сестра?

За их спинами хлопнула дверь. Борис посмотрел в ту сторону, Руслан же и обернуться не смог. Хочет ее мелкую видеть. И не может. Вот снова перед глазами стоит, стоило лишь секунду побыть с ней рядом.

- Сестра? – лишь спросил с вызовом, посмотрев на Бориса.

- Сестра, - чуть стушевался тот. – А что?

- Это довольно спорное утверждение. И этот факт я еще проверю.

- Что? – Борис дернулся в его сторону, но предусмотрительно замер в полуметре. – Иди отсюда проверяльщик хренов! По документам – сестра. Да и я что, слепой что ли? Мать не в уме?

- Да кто вас знает! Когда ты ее в последний раз видел?

- Кого? Дашку то?

- Дашку, Дашку.

Борис скривился, несколько раз поменявшись в лице, сплюнул под ноги. В глазах лютая ненависть.

- Тогда и видал, когда пропала. Утром вот как тебя сейчас видел, а вечером она исчезла. Сбежала.

Руслан хмыкнул. Обернулся на неподвижно замершую на крыльце девушку.

- Она? Сбежала? На двадцать лет? – усмехнулся. – Сам то веришь? Даша ваша, может, и сбежала. Настоящая. От вас подальше, идиотов.

Обернулся вновь. Даша, она же Полина, стоит на ступеньке в старой фуфайке, руки не видно в длинных рукавах. Ветер колышет едва отросшие волосы.

- Шапка где? – выдохнул Рус недовольно и быстрым шагом пошел к припаркованной у обочины машине. – За мной иди.

- Никуда она не пойдет! – попытался возразить Борис, но девушка послушно сбежала с крыльца и засеменила следом.

Глава 25

Она уселась на пассажирское сиденье, судорожно вздохнув. Я завел двигатель и включил обогрев сиденья. Бросил хмурый взгляд на старый неприятный с виду дом. На крыльце курит Борис, наблюдая за нами с прищуром, а в окно за колышущийся тюль выглядывает и снова прячется их мать.

- Как дела? – спросил я.

- Нормально, - прошептала она, кутая пальцы в длинные рукава.

- Как память твоя? Вспомнила себя, дом?

- Нет. Ничего нового. Точнее вообще ничего. Помню только тебя в больнице, да и то, только факт того, что ты был рядом. Лицо твое.

- Еще что? – требовательно.

Она пожала плечами.

Вижу это боковым зрением. Повернуться же и посмотреть на нее не могу. Уж слишком запала она