Мой муж — зомби (СИ) - Катерина Траум

ж, если озабоченному вудуисту приспичило меня нарисовать, пусть рисует как есть: взлохмаченную, ненакрашенную и с бокалом в руке. Щёлкнув задвижкой, я посторонилась, впуская Матвея в свой скромный уголок.

— Подожди пять минут, я сейчас приду. Раскладывай пока… что там у тебя.

К удивлению, похвастать он мог лишь маленьким деревянным чемоданчиком в руках, чуть больше школьного пенала, да рулоном ватмана — который, уверена, стащил из кабинета Вадима.

— Да уж, ну и свинарник, — пробормотал он, окинув придирчивым взглядом мою комнату, на что я фыркнула:

— У меня хоть змеиных голов на комоде не лежит.

И упорхнула на кухню за коробкой апельсинового сока и бокалом, оставив мартини на тумбочке. Уверена, что слегка взбодриться мне сейчас не повредит.

К сожалению, так просто к холодильнику пробраться не получилось — у раковины я столкнулась с Ниной Аркадьевной, которая слабо всхлипывала. Не то, что мне было дело до того, как она пускает сопли на тарелки, но приличия ради я тихонько поинтересовалась:

— Эм… С вами всё хорошо?

— Да где там, Юлия Леонидовна! — она выключила воду и вытерла руки о фартук. — Сердце рвётся от беспокойства, как же там Вадим Владимирович… Я уж не захожу, у меня же внуки, не хочу их потом заразить. Вы супчик-то ему уносили? Как он, поел?

— Кое-как пару ложек впихнула и всё: горло опухшее, — заученно отозвалась я, едва сдержав желание закатить глаза.

Да твою мать, бабулька явно переигрывает. Ей платят за работу, и рыдать из-за болезни хозяина… не верю, что он ей настолько не безразличен. Однако она и впрямь утирала слёзы, а затем шумно высморкалась в кухонное полотенце. Я слегка брезгливо попятилась к холодильнику, обещая себе в жизни больше не касаться этой тряпки.

— Боже мой, да как так угораздило… Мне уже и Зиночка, сиделка Владимира Сергеевича, звонила, спрашивала про него — я уж как есть рассказала, что и врач приходил, и лечим чем можем… Может, водочкой обтереть его, температуру собьём…

Я как можно более искренне улыбнулась: отлично, «сарафан» уже запустился. Через сутки каждая собака в городе будет знать, что Вадик болеет, а значит и с его отцом тоже не придётся долго объясняться.

— Не переживайте так, я отлично забочусь о Вадюше: вчера купила все лекарства, антибиотики пьём, ибупрофен есть. Да и брат мой вовремя приехал — помогает. Вы только много не готовьте, он на диете спортивной, соль вообще не ест, да и я больше по салатам. А Вадику только бульончик или каши. Вот, сок апельсиновый попросил.

Я достала из холодильника коробку, и Нина Аркадьевна сама всучила мне стакан:

— Конечно-конечно! Только холодное уж не давайте…

— Ага, — устав тянуть улыбочку, я спешно ретировалась с кухни.

Прямо на прикроватной тумбочке смешав себе самый традиционный из женских коктейльчиков, я разом выпила половину стакана и сразу ощутила приятное тепло в кончиках пальцев. Так уже было куда лучше — пару раз проведя расчёской по волосам и оставив их свободно спускаться на плечи шоколадной волной, я прошла на залитый солнцем балкон. Через раздвинутые в стороны стёкла шёл чудесный запах хвои от голубых елей в саду.

Матвей уже подготовился: притащил из кабинета Вадима магнитную доску на ножках для презентаций, закрепил на ней ватман — вышел почти что мольберт. На кофейном плетёном столике он разложил краски из деревянного чемоданчика и кисти разных размеров.

— Хм, Пикассо или Джек Доусон? — со смешком прокомментировала я то, как он вскрывал цветные тюбики и протирал тряпкой пластиковую палитру.

— Ни то, ни другое, — буркнул он, откинув со лба мешающую чёлку и подняв на меня взгляд. — Иди сюда и дай руку.

Я недоверчиво прищурилась, но после щедрого глотка сладкого алкоголя нашла в себе смелость подойти ближе. Несмотря на ясный день, лёгкое платье грело плохо — всё-таки май пока не славился жарой. Намереваясь согреться изнутри, я протянула Матвею слегка дрожащую руку, и вдруг он перехватил её за запястье, взял со стола канцелярский нож и, будто не заметив моего протестующего вскрика, полоснул лезвием по пальцу.

— Ай! Придурок, предупреждать надо! — прошипела я, залпом допив мартини и преодолевая порыв разбить стакан об макушку недобитого Рембрандта.

— Предпочитаю не предупреждать о нападении, — спокойно отозвался Матвей и, продолжая держать меня за запястье, подтянул руку к палитре. — Выдави кровь сюда. Или это сделаю я.

— Пусти, — с раздражением вывернувшись из его хватки, я закусила губу и выдавила пару алых капель на пластик. Дождавшись, когда Матвей одобрительно кивнёт, прижала к себе руку и оглядела покрасневшее запястье, ноющее не меньше, чем дёргала царапина на пальце. — Садист. Тебе это в кайф, да? Ну и зачем опять понадобилась моя кровь?

— Как зачем? Мешать на ней краску, — оскалился он и кивнул на кресло напротив стойки с ватманом. — Сядь. И постарайся не двигаться.

Тихонько ворча, я всё же сначала вернулась в спальню — залепить пластырем ранку, накинуть на плечи тёплый плед и налить ещё стакан мартини, захватив с собой и бутылку. И только потом плюхнулась на указанное место, приготовившись быть запечатлённой.

— Это же не просто картина будет, так? — хмуро спросила я, наблюдая, как Матвей безо всякого наброска принялся сразу делать кистью какие-то мазки на листе. — Собрался рисовать профессиональным акрилом на дешёвом ватмане без эскиза, взял у меня кровь, и тебе вдобавок всё равно, во что одета и как сидит натурщица. Художники так не работают.

Он на секунду отвлёкся, поймав мой раздражённый взгляд, и даже как будто улыбнулся уголком губ. Я сухо сглотнула, чувствуя, как шею залил жар — то ли от солнца, то ли от алкоголя в венах. Признать пришлось: кисть в его длинных пальцах смотрелась куда лучше, чем рисовало подсознание во сне. И даже застиранная футболка не портила подтянутой фигуры.

— А ты всё-таки не так тупа, как хочешь казаться. Знаешь, как выглядит акрил, и что им рисуют на холсте. Но я просто любитель, а не профи, и у меня ограничен выбор материала.

Я фыркнула и откинулась в кресле — почти допитый второй стакан мартини благотворно влиял на моё желание пообщаться и успокаивал волнение. Поджав под себя ноги, лениво пояснила:

— Мой дедушка хорошо рисовал. Я его почти не помню, но в кладовке у нас дома лежали его засохшие краски и мольберт. И картины на стенах висели — закачаешься… Никогда больше не видела таких пейзажей.

— Где эти картины теперь? — вдруг заинтересовался Матвей, но не отводил глаз от листа и продолжал аккуратно орудовать кистью, выводя какие-то мелкие мазки.

— Продали, — пожала я