Полина Поплавская - Зной

Проведя всего несколько дней в Труро, она на многое взглянула иначе – словно привычка к обыденным для нее вещам внезапно изменила ей. Реклама ее романов, пресловутая «билд-ап», которая предполагала постоянное мелькание Арабеллы на телеэкране, бесконечный поток глупейших вопросов и праздного любопытства, которое культивировали в читателях ее менеджеры – все это показалось ей совершенно ненужным, более того – невыносимым. И хотя Фил Квикли уже немало сделал для того, чтобы избавить ее от безвкусицы, пытаясь создавать имидж Арабеллы Пенлайон с помощью более тонких рекламных приемов, пестрый шлейф ее прежних образов все равно тянулся за ней, время от времени всплывая в прессе.

Она уже начала болезненно вздрагивать, находя в компьютере очередное послание от добросовестного Фила, который честно отрабатывал свои деньги, каждый день подбрасывая ей что-нибудь новенькое. Она теряла способность чувствовать вкус жизни «на виду» и теперь брезгливо пережевывала остатки.

Она вспомнила небо и звезды за порогом злосчастного свинг-клуба, которые выдернули ее из дурной круговерти, заставив остановиться, оглянувшись в прошлое… И точно такое же чувство посетило ее потом, когда она, сидя в купе поезда, перебирала вишневые косточки и смотрела Дэну в глаза.

Но ведь Дэн был не столько одержим ею, Арабеллой, сколько собственным чувством, тем, что он вдруг открыл в себе самом. Глядя на нее, он учился любить, упивался открытой в себе способностью страстно восхищаться женщиной… На ее месте вполне могла быть если не любая, то, во всяком случае, какая-нибудь другая…

Арабелла сжала виски, вспоминая, как ей, стоявшей на коленях на голубом покрывале в собственной спальне, приходилось то и дело останавливать его, направлять его руки, делая его первобытный натиск хоть немного похожим на ласки. Тогда она в какое-то мгновение почувствовала себя неловко – словно кто-то вынудил ее нести за этим угловатым, но искренним мальчиком шлейф его первого чувства, которое притягивало, но и отталкивало ее, отталкивало своей подростковой неискушенностью…

Перечитав письмо еще раз, она поднялась и, остановившись у зеленой прохладной стены беседки, прислонилась к ней горящим лицом.

И вдруг вспомнила, как однажды плакала здесь, убежав из дома и спрятавшись от домашних. Из-за чего? Кажется, тогда ей было не больше пяти… А когда слезы кончились, она стала глядеть в щелку в стене, прикрытую резным виноградным листом. Там, в тени листвы, ей открылся маленький зеленый мир – с изумрудными солнечными лучами, мягкими моховыми коврами, ажурными паутинками, на которых сверкали яркие жемчужные капельки. А потом что-то затрепетало совсем рядом – и у самых ее глаз сверкнули показавшиеся Арабелле огромными крылья стрекозы, сверкнули и исчезли. Фея? Видение больше не возвращалось, и маленькая Арабелла выбежала из беседки и стала осматривать стену с другой стороны. Но здесь не было ничего, кроме шевелившихся на ветру листьев. И тогда она легла на траву у беседки и, засмотревшись на то, как ловко продевает виноград свои усики в каждую щелку, чтобы удержаться на деревянной решетке стены, уснула. Арабелла до сих пор помнила, что ей тогда приснилось. Странный, недетский сон, в котором она была виноградной веточкой и вся ее жизнь состояла в том, чтобы разыскать, нащупать на плоской каменной стене что-нибудь, за что можно было бы зацепиться нежными, но цепкими пружинками-усиками… Ощущение гладкой неприступной стены, на которой нельзя увидеть, но можно лишь ощутить опору, не покинуло ее и по сей день.

И сейчас, как тогда, она вышла из прохладной полутьмы беседки и опустилась в густую траву, пронизанную тонкими солнечными лучами. Вихрь чувств, который обрушивал на нее Дэн, уже казался ей стихийным бедствием, не лучше того сумбура, в котором она варилась последние годы.

Тяжелый осадок, оставшийся в ее душе после недавних лондонских происшествий, был уже почти смыт патриархальностью Труро и поцелуями Дэна. Но она понимала, что отношения с ним могут оказаться даже более пагубными для ее натуры, чем прежние бесконечные эксперименты над собой. Неужели прошло всего две недели с тех пор, как она последний раз видела Эммелину и ощущала тепло-молочный аромат ее духов Le Fue?.. Ах, эта музыка аромата! Арабелла вспомнила слова, услышанные ею когда-то от Клэр: «Женщина, которая больше двух дней не задумывается о том, какие выбрать духи, безнадежно больна».

Арабелла закинула руки за голову и, лежа в пряной траве, радостно и печально ощущала всю молодость и зрелость своего искушенного, ухоженного тела, которое трепетало в ожидании опытных и любящих мужских рук, уверенных в своей правоте, которые могли бы по-настоящему покорить ее и позволить ее жизни нежиться в ласковых водах долгой спокойной любви… Она смотрела на легкомысленных, полных непонятных желаний бабочек, которые перелетали с цветка на цветок, и думала о жажде приключений и опасных авантюр, которая томила ее с тех пор, как она выпорхнула из родительского дома, и постепенно сделала ее саму похожей на бабочку. И вот теперь ей все сложнее возвращаться в этот дом, который всегда был безупречной формулой уютной сдержанности и целесообразности, в котором все – от улыбки миссис Пенлайон и кремового платочка, выглядывающего на положенные три дюйма из нагрудного кармана мистера Пенлайона, до спокойного матового сияния фамильного серебра – было приправлено тем «сливочным английским обаянием», которым ее перекормили еще в детстве.

Лишившись надежной защиты перламутровых ложечек для икры и дорогих переплетов от Aspreys, тускло светящихся золотом в сумраке семейной библиотеки, Арабелла беззаботно порхала в потоках свободы, пока не осознала, что ее накрыла прозрачная сетка чьего-то сачка.

Она вернулась, надеясь, что старый дом простит измену и снова приютит ее, но теперь покоя ей не было и здесь. А бабочки все порхали над ее головой, вот прилетела и опустилась на ветку жимолости прозрачная стеклянница – и Арабелла вновь забыла обо всем на свете, заглядевшись на тонкие бледные жилки крыльев, удерживающие фрагменты миниатюрных витражей.

Полуденный зной сделал ее мягче воска, ей не хотелось ни о чем думать, но все же она решила, что тоже напишет Дэну письмо. И в нем будет много холодных, правильных слов.

…Внезапно она подумала, что дома ее уже ищут: мама, чья тщательно выутюженная корректность никогда не позволяла ей донимать Арабеллу расспросами, и так уже подозрительно смотрит на нее, стараясь понять, почему ее жизнерадостная дочь, которая, приезжая домой, обычно подтрунивает над нею и отцом, в этот приезд хандрит и вот уже третий день цепляется за любой предлог, чтобы уединиться.