Кристин Арноти - У каждого свой рай

Я наталкивалась на него.

– Я не нуждаюсь в помощи. Если ты будешь отвлекать меня, я забуду половину своих вещей.

Он вошел за мной даже в узкую ванную комнату, присел на край ванны. Открывая шкафчик-аптечку, я прогнулась назад и оказалась прижатой к нему.

– Ты у меня на коленях, – сказал он.

– Что-нибудь не так?

– Почему ты не сядешь ко мне на колени? Он взял меня за талию и прижал к себе.

– Марк, оставь меня в покое!

– А если я тебя не оставлю в покое?

У меня не было желания оказаться в кровати. В спальне было душно. Во дворе консьержка гонялась за каким-то наглым котом. Град ругательств на испанском языке заранее лишил очарования это добропорядочное изнасилование, которое исподволь подготавливал Марк.

– Бедный Марк…

Он выпрямился, словно перепутал краны и оказался под струей ледяной воды.

– Ты преувеличиваешь.

Выпрямляясь, он толкнул меня в спину. Мы были зажаты между раковиной и ванной. Мы смотрели в одном направлении, разглядывая лекарства на полках шкафчика: «Если слишком много выпил», «Если слишком много съел», «Если болит голова», «Немного витаминов перед дорогой». И верх предусмотрительности – две зубные щетки в их пластмассовых мини-саркофагах. Справа рулон лейкопластыря и упаковка моих пилюль.

Я шепнула:

– Оставь меня.

– Ты берешь одну из новых зубных щеток?

– Моя, словно старая метла, теряет свои прутья.

В спальне я подобрала свой второй бюстгальтер. Я пользовалась обычно двумя. Другие, купленные неудачно, наспех, без примерки, превращали мою грудь в эфиопские овалы, в японские плоскости или придавали мне вызывающий вид, который больше подходил для ночного ресторана в Амстердаме, чем для лицея. Я стирала их вечером, они сохли на змеевике, рядом с трусиками и колготками. Марк мог любоваться моими аксессуарами. Разве можно наброситься с диким криком на женщину и вырвать у нее хрип удовольствия, когда носом задеваешь ее полувлажное полусъежившееся белье? Эти мелочи, словно коррозия, подтачивали нас.

– Ты все забираешь?

– Все? Да. Два бюстгальтера, четверо трусиков.

– Если ты помнишь, фотоаппарат мама подарила нам, обоим.

– Ты хочешь его оставить себе?

– Я шучу…

Достаточно одного неосторожного слова, и мы снова начали бы ссориться. Я заметила еще один сосудик, проступивший на левой ноздре его носа.

– С меня довольно!

– С меня тоже…

– Кончится тем, что я начну презирать тебя.

– Моя дорогая.

– Жалкий тип.

– Если бы я действительно был жалким типом, ты бы не была в таком состоянии. Будь последовательна.

Я начала бить его в грудь.

– Подлец, вероломный тип…

Позже мы пили кофе в изнеможении и, неожиданно успокоившись, словно перезарядив аккумуляторы, начали мирно разговаривать.

– Сколько ты дала матери?

– Достаточно для прекрасного путешествия.

– Она нуждается больше в любви, чем в деньгах.

– Не надо скупиться на мои деньги…

Как два боксера в конце раунда, мы отсчитывали один, два, три, четыре… Кто сумеет подняться быстрее другого и атаковать.

– Элеонора мне сказала вчера…

– Твои разговоры будут стоить сумасшедших денег.

– Звонила она.

– Чтобы сказать что?

– По поводу ключей. Мне надо получить ключи, чтобы попасть к ней в дом. Деньги, которые я сэкономлю на гостинице, я отдала маме. У нас нет таких денег, как у твоей матери.

– Моя мать всегда умела вести свои дела.

Его распирало от гордости. Он стал похож на жабу. Я представила себя напротив жабы, одетой в домашний халат. Я говорила хриплым голосом:

– Когда мысль о смерти матери не дает заснуть, значит, пора позаботиться о ней, наступило время искупления. Я это сделала, теперь чувствую себя лучше.

Он сел за стол, который мы высокопарно называли «бюро». Я представила его фигуру в будущем. С возрастом он начал округляться.

– Марк, знаешь?

Он не двигался.

– Знаю что?

– Ощущать, как уходит молодость, невесело.

– Мне тридцать шесть лет…

Я села, держа в руке домашнюю туфлю.

– Трудно не поддаться панике, когда понимаешь, что время идет так быстро…

– У меня нет таких проблем, – сказал он. – Я чувствую, что у меня все еще впереди. У меня далеко идущие планы. – Он добавил: – Женщины стареют быстрее.

Как птица разряжается на безобидного прохожего, он меня сразу опустил на сто лет. Я представила себя морщинистой, после климакса, усохшей, сгорбленной. Он использовал мое тело, но ничего не дал моей душе.

– Может, женщины и стареют быстрее, но умирают позже. Тогда как мужчины, сердечный приступ – бац – умер!

– Лоранс, прекрати… Мы наговорим друг другу такого, что невозможно будет поправить. Давай помолчим.

Я продолжила:

– Мы превратились в нарыв. Мое детство прошло среди семейных ссор. Это как прикосновение к медузе, можно обжечься. Ты прав, давай пощадим себя, не будем больше упрекать друг друга.

Он встал. Обнял меня и начал целовать лицо. Я закрыла глаза. Мы оказались на диване в гостиной. Нам было всегда хорошо, когда мы занимались любовью. Однако мне было горько от этого плотского прощания. Моя рука оказалась зажатой между спиной дивана и двигающимся боком Марка. Мне хотелось бы знать время. Я вспомнила о забытом в коробке красном хлопчатобумажном платье. У меня также были сандалии, купленные прошлым летом, куда я могла их засунуть? Они были еще в очень хорошем состоянии. Мой чемодан был набит бумагами.

Я тактично ахнула, чтобы ободрить Марка. Чтобы его поощрить. Где же мой фен с двойным напряжением? В Нью-Йорке мне придется купить специальный штепсель. Там были другие розетки. Марк, поощряемый моими «ах», «ах», задержал вместо того, чтобы ускорить. Он был убежден в том, что для женщины оргазм был равносилен подарку. «По случаю ее дня рождения я доставил ей наслаждение» или: «Под новогодней елкой я оставил записку: вечером будем наслаждаться любовью. Сегодня праздник».

Я больше не чувствовала своей руки, а он спрашивал в истоме:

– Ты кончаешь?

Я ненавидела вербальное вторжение. Изнывая от тоски, произнесла сиплым голосом:

– Я раскололась. Ты можешь кончать…

Мне представился полицейский в трехцветном одеянии. Он показывал одно направление желтой рукой, затем другое – зеленой. На нем были красно-зелено-синие штаны. Марк негромко вскрикнул и соскользнул в изнеможении на пол.

– Ты по-прежнему уезжаешь? – спросил он. Самодовольство мужчин меня удивляло. Меня полюбил сам Зевс, значит, я должна была изменить свое решение и остаться. От волнения, ослабев от удовольствия, раба любви, в восторге от своего властелина, я должна была прошептать: «Я прощаю тебя, я восхищаюсь тобой». Нет. Но я молчала, чтобы его не оскорбить.