Элизабет Бушан - Месть женщины среднего возраста

Моряк Джонни отбуксировал лодку на пляж и оставил ее там, где обычно, просмолив и приготовив к отплытию. Натан отцепил твердый, сырой брезент, уложил его, бросил на дно сумку и стал заводить мотор. Я оттащила прицеп на пляж и побрела к лодке по шелковистой водной ряби.

– Поспеши, – Натан протянул руку. – Ты так целый день проваландаешься.

Гордясь приобретенной с годами сноровкой, я продела весла в уключины; они погрузились в воду, и я начала мерно, медленно грести, чувствуя напряжение мышц в спине и руках и сопротивление течения. Я принялась грести энергичнее и вскоре перестала дрожать.

Возле утеса ветер усилился, и я осторожно обогнула скопление плоских, дурно пахнущих водорослей, скрывавших камни с острыми отточенными зубцами, которые любили полакомиться лодками на завтрак.

– Хватит, – сказал Натан, и я прекратила грести.

Сразу же повисла тишина, лишь вода плескалась об обшивку лодки. Натан дернул веревку: мотор зашумел, взревел и успокоился: мы поплыли по волнам к тому месту, где в обилии водилась макрель.

Я принялась разматывать леску. Как бы осторожно ее ни сматывали в конце сезона, при хранении она всегда путалась, и мне пришлось следить, чтобы крючья не зацепились за пальцы. Натан выключил мотор и снова завел его, чтобы при необходимости быстро сорваться с места.

– Ты первая.

Я бросила леску за борт, глядя, как яркие перышки наживки разбухают при соприкосновении с водой. Солнце обжигало мои голые руки, согревая кожу, которая в городе оставалась закрытой. Я подняла голову. Натан смотрел на меня.

– В этом году мы проведем время вместе, – сказал он, – правда?

Леска в руках натянулась, вода зашлепала о лодку, солнце ударило в глаза. Меня охватил восторг. Это был восторг оттого, что я живу, что я – часть тайны существования, просто оттого, что Натан меня любит.

Примерно через час мы карабкались обратно по тропинке к пляжному коттеджу. Я несла сумку со снастями, Натан нес наш ужин – три макрели, лучший улов первого дня.

У начала тропинки стоял Сэм и изучал утес, прикрыв ладонью глаза. Заметив нас, он двинулся навстречу. Я нехотя представила, что он скажет: «Все готово, постели застелены, еда разгружена – платите».

Но когда Сэм, задыхаясь, добежал до уступа, где мы остановились, чтобы полюбоваться морем, и Натан обнял меня за плечи, сын произнес:

– Папа, звонили из Лондона. Они хотят, чтобы ты вернулся.

Почему я не настояла на своем тогда, подумалось мне, и в других случаях тоже? Почему я не могу настоять на своем сейчас?

– Извините, – сказала Джин. – Я знаю, вам с Натаном надо о многом поговорить, но я не могла не вмешаться. – У нее был расстроенный вид, и я поняла, что девушка все знает.

– Так было всегда, Джин.

– Я знаю, – печально проговорила она. Жене министра было всего тридцать семь лет. Судя по ее фотографии (в офисе был телевизор, по которому передавали непрерывный поток новостей), она была красавицей, настоящей английской красавицей – светловолосой, статной. На снимке она была в брюках и свитере с воротником поло: непритязательная униформа Хорошей Жены. У них было двое детей-подростков: младшая дочь обнаружила ее повесившейся на перилах.

Хорошие Жены совершают самоубийства, как и все остальные.

Ее лицо оставалось в рамочке в правом верхнем углу экрана, в то время как комментаторы, обсуждавшие сенсацию, сменяли один другого. Под звук их приглушенных голосов я освободила свой рабочий стол и собрала сумку, разложила стопки книг в порядке публикации и стерла из компьютера свои файлы. Потом позвонила Стивену, предупредить, что рубрика запаздывает.

– Пусть Минти разбирается. – Мэйв была в бешенстве. Разведка уже поработала, и она явилась, чтобы стать свидетелем моего карьерного краха и выведать подробности. Ее подведенные карандашиком брови сошлись на переносице.

– Не представляю, о чем только думает Таймон. Это возмутительно. – Но ее негодование смешивалось с беспокойством. – Не сомневаюсь, я буду следующей, я тоже уже не девочка. – Она наклонилась ко мне и добавила: – Отправляйся в суд. Борись за права пожилых женщин: ведь проблема именно в возрасте.

Меня трясло от злобы и шока, но я продолжила разбирать стопки книг.

– Не думаю, что все так просто, Мэйв.

– Очнись, Роуз. – Она выхватила у меня из рук пару книг. – Прекрати. Не трать на них больше ни минуты. Ты им ничего не должна.

Телевизионный комментатор стоял у входа в дом министра, который находился под осадой, и рассказывал о благотворительной и спонсорской деятельности жены министра, о том шоке, который испытали друзья, о том, что дети попрятались.

Помня о смерти той женщины и о горе детей министра, я не могла оставить все эти последние необязательные дела незаконченными. Мы с Мэйв вместе собрали коробку с моими канцелярскими принадлежностями, мои папки, фотографию – все это впоследствии должны были доставить на Лейки-стрит.

Мэйв взглянула на экран: адвокат министра призывал не вмешиваться в личные дела семьи.

– Вот идиоты, – горячо проговорила она, и я удивилась. – Разве можно позволять другим так себя задеть?

Я поцеловала Мэйв, пообещала держать связь, подарила ей свою кружку с шутливой надписью «Я абразованая» и отправилась к Дженни в отдел кадров. Нам обеим были одинаково неприятны те пятнадцать минут, что я провела в ее офисе, и я вышла оттуда с папкой документов, которые отказалась подписать, не проконсультировавшись сперва с адвокатом. «Таймону это не понравится», – пролепетала Дженни и покраснела, а я подумала, не сказать ли ей, что она занимается не своим делом.

У стойки охраны я отдала Чарли свой пропуск.

– Мне очень жаль, Роуз, – проговорил он, аннулируя мой документ. Чарли недавно подписал открытку на мое сорокапятилетие, это придумала Джин: более сорока подписей и офисных шуток (вспомню ли я, что они означают?) с пожеланиями долголетия.

– Мне нравилось работать вместе с тобой, – сказала я, но внимание Чарли уже переключилось на курьера.

Я вышла из здания и замерла на месте. Первый раз в жизни я не имела понятия, что делать и куда идти, первый раз чувствовала себя такой беззащитной, просто раздавленной гнетом горя и отчаяния.

Я вдыхала выхлопы машин, вонь гниющего мусора и понимала, что потеряла почву под ногами. Сумка для книг безжизненно свисала с плеча как символ моей опустошенности.

Какая-то женщина налетела на меня и, не извинившись, поспешила дальше; мать везла ребенка в коляске; мужчина в черном пальто что-то кричал вслед автобусу. Жизнь продолжалась.

Мои ноги автоматически двинулись вперед. Я шла по улице и в то время словно с большой высоты наблюдала за женщиной, бредущей куда-то с пустой сумкой. Я чувствовала огромную отчужденность и странное желание рассмеяться. Во всем надо видеть хорошее, Роуз. По крайней мере теперь не придется волноваться, что все на работе узнают про Натана.