Анна Дэвис - Званый ужин

— А потом и голову побрил.

— Брайан и Кристина не знакомы с Моррисом, — напомнил Алекс, вынимая хребет из форели. — Вряд ли им интересны беседы о прическе моего брата.

— А мне нравится узнавать, как люди живут, — возразила Кость. — Слушая о других семьях, можно взглянуть на себя со стороны. Помню, когда я с Брайаном познакомилась, то просто умирала — так хотела познакомиться с его родителями поближе.

Алекс скрежетнул вилкой по тарелке.

— Н-ну… бывает, в семьях вырастают совершенно разные люди. Я очень люблю Морриса, но вряд ли у нас найдется хоть что-то общее. — И он громким кашлем поставил точку на теме.

Сущая правда. У Алекса нет с Моррисом ничего общего. Больше нет.

Алекс сморщился от неожиданно острой боли в большом пальце левой ноги — и от нахлынувших воспоминаний…

Он тихо скулит, лежа на своей кровати в детской пижамке, а Моррис приподнял его левую ногу и с тревогой разглядывает кровоточащий большой палец.

— Думаю, ногтю каюк, братан.

— Больно, — всхлипывает Алекс и тянется к старшему брату за объятиями и сочувствием.

— Знаю, знаю. — Моррис крепко обнимает Алекса, гладит по голове. — Дай-ка поищу бинт. Перевяжем — и ты у нас будешь взаправдашний раненый солдат. Ну-ну, хватит хныкать.

Алекс борется со слезами: он хочет быть большим.

— Ненавижу, когда они ругаются, — говорит он.

— Ага. Я тоже.

— Я слышал, как папа на маму кричал. Только слов не разобрал.

— И поэтому подкрался к двери. — Моррис прикоснулся губами к его взмокшему лбу.

— Да. А они открыли дверь и…

— Знаю. И попали тебе по пальцу. Давай все-таки поищем бинт, идет? — Моррис собрался встать с кровати.

— Нет! Не уходи! Не бросай меня.

Моррис со вздохом взял ладони младшего в свои.

— Не надо волноваться, Алекс. Что бы ни произошло у папы с мамой, я у тебя всегда буду. Ты понял?

Ноготь Алекс и вправду потерял. И брата, кажется, тоже — несмотря на давнее обещание Морриса. За прошедшие с тех пор годы Моррис превратился в другого человека. А родители по иронии судьбы пережили все бури и сблизились в мирной старости.

— Ты даже не попробовала рыбу, Клэрри, — сказала Тильда. — Не нравится форель?

— Я не знаю.

— А ты вообще ничего не ешь, Хайди! — Тильда, как заботливая мамаша, проверяла все тарелки по очереди. — Что с тобой? Нездоровится?

— С ней все в порядке, — торопливо отозвался вместо жены Глянец. — Не правда ли, дорогая?

— В полном порядке. — Голос Сетки дрогнул. — Просто задумалась.

О чем задумалась? — спросила себя Клэрри. Быть может, она тоже внутри звенит и тренькает, как ее муж? Слова каждого из собравшихся на этом ужине скрывали больше, чем выражали. Возможно, так и положено, а она просто раньше не замечала этого за другими? Возможно, в общении важно как раз держать собеседника на расстоянии, а не открываться перед ним? Возможно, без защитного панциря всем этим людям просто не вынести бурной общественной жизни, швыряющей их с делового завтрака на званый ужин или вечеринку, когда им хочется лишь свернуться в уголке клубочком и побыть в одиночестве. Клэрри вспомнился бряцающий хаос в голове Глянца, и щеки ее запылали, словно она увидела его голым.

— …Это было так смешно, — донесся до нее голос Круэллы. — Я в первый раз попала в метро на Валентинов день. Час пик, вагон полон, а я с тюльпанами, которые купила на станции — просто потому, что они мне понравились. Вы не поверите, что мне пришлось пережить! Кто-то косился с завистью и обидой… а точнее сказать, с ненавистью и думал: «Вот повезло глупой гусыне — ее любят, поздравляют, цветы дарят, а я опять еду в пустой дом, ужинать в компании с микроволновкой». Но были и такие, кто смотрел на меня, будто говорил: «Она влюблена. Какая прелесть». А мне хотелось ответить и тем и другим: «Кретины, я сама их себе купила!» Но знаете, что самое смешное? В вагоне были и женщины с большими, просто гигантскими букетами — и они тоже смотрели на меня! И думали: «А мои цветы лучше». Нет, вы можете себе представить — мои цветы лучше! А я смотрела на них и читала их мысли: «У меня-то розы, а у нее какие-то садовые цветочки». Или: «Мои-то из шелка, вечные, а ее и трех дней не простоят». Или просто: «Нет, вы только поглядите на эту гусыню с тюльпанчиками!» Но забавнее всего то, что я тоже подхватила игру. Знаете, о чем я думала? «Мои простенькие тюльпаны прекрасны, как картина минималиста, а все ваши букеты — пошлая безвкусица. Лично я предпочла бы, чтобы мне признались в любви, подарив скромненький букетик тюльпанов». Да-да, именно так я и думала. В конце концов мне уже хотелось орать на весь вагон: «Знаю я, все знаю! Букетик у меня невзрачный и дешевый, но на черта мне цветы на Валентинов день, если муж поставил у дома новехонькое белоснежное авто, перевязанное розовой лентой с бантом и поздравлением на карточке: Единственной истинной женщине в мире».

— Дорогая, ну к чему все это?.. — За фальшивым смущением в голосе Вояки Клэрри уловила опасливое недовольство.

— А почему нет? — проворковала Круэлла. — Не вижу причин стыдиться своего очень романтичного и очень богатого мужа.

Кость то ли фыркнула, то ли икнула в ответ. Под пристальным взглядом Клэрри пальцы Кости стиснули вилку и нож с такой силой, что побелели костяшки.

— Вы рассказали ради смеха. — Вместе со словами с губ Кости брызнула слюна, спланировав на стол за ее тарелкой. — А в результате только подтвердили мое давнее убеждение, что Валентинов день — самый нелепый, торгашеский и бессмысленный праздник в году.

— Это уж слишком, дорогая, — полушепотом сказал Пластилин.

— По торгашеству День матери его переплюнет, — возразил Глянец.

— Верно. А как насчет Рождества? — добавила Круэлла. — Что может быть более нелепым и торгашеским?

— Вот о Рождестве не надо, Джуди, — прогудел Пластилин сквозь салфетку, которой он вытирал рот. — Уж если моя жена заведет речь о Рождестве, ее никому не остановить. Будем слушать до конца вечера. Я прав, дорогая?

Кость с бледной улыбкой в три глотка ополовинила бокал.

— Не волнуйтесь, я не собираюсь навязывать всем свое мнение, — пробормотала она и опять припала к бокалу.

Клэрри глазела на Кость так давно и так пристально, что у нее закружилась голова и накатила волна дурноты. Но она не отвела взгляда. Все смотрела и смотрела, и лицо Кости словно бы сдвигалось и скользило в сторону, постепенно растворяясь, пока на его месте не осталась одна лишь пустота. Пустота, которая начала принимать очертания, медленно складываясь в идеальную картинку комнаты… точнее, угла в комнате, где живет одинокий, старый человек. Здесь все было цвета засохшей горчицы — и бурый истрепанный, протертый ковер, и обои, когда-то цветастые, а теперь безжизненно-тусклые, в грязных разводах. Две рамки на треугольном журнальном столике с выцветшей кружевной салфеткой были пусты. Свет в комнату проникал из невидимого для Клэрри окна. В затхлом воздухе плавали пылинки. Откуда-то влетела гигантская навозная муха и принялась биться о стены с таким неистовством, словно решила расплющиться на одной из них.