Дениз Робинс - Больше чем любовь

В тот момент, когда я вошла в гостиную, жена окулиста, надев пенсне, читала. Отложив книгу, она оглядела меня и снова взяла книгу, проговорив:

– Боже правый! Теперь это бюро посылает к нам совсем детей! Моему мужу в качестве секретаря нужна разумная женщина. Можешь отправляться обратно в свой детский сад, моя милочка.

Я не смогла вымолвить ни слова и покраснела от злости. Но потом я взяла себя в руки и, кусая губы, сказала:

– Могу вас уверить, что я не играю в куклы и кубики и что я первоклассная машинистка. К тому же мистер Диксон-Родд сказал, что возьмет меня на работу.

Миссис Диксон-Родд снова посмотрела на меня, на этот раз более внимательно, на секунду закрыв глаза, и добавила:

– Наверное, Дикс сошел с ума. Вы же сущее дитя. Я едва сдерживалась, чтобы не закричать.

– Миссис Диксон, я не дитя, – парировала я раздраженно. – Мне двадцать один год. Четыре года я проработала в Сити, в одной фирме. Хотя у меня нет опыта работы личным секретарем, я думаю, что прекрасно справлюсь со своими обязанностями, у меня спокойный характер, работаю я быстро и, надеюсь, сумею тактично вести себя с людьми. Я не обручена, и в ближайшее время это вряд ли случится. У меня нет родственников, ничто не будет меня отвлекать и связывать, поэтому я могу полностью посвятить себя работе. А еще…

И тут я замолчала – в горле будто комок застрял. Внутри у меня все сжалось от досады и разочарования, и я подумала, что эта полная, цветущая, разодетая женщина даст мне от ворот поворот, а мне очень хотелось получить эту работу. Поэтому я просто не могла выдавить из себя ни слова.

Потом миссис Диксон-Родд встала, сняла пенсне и так воззрилась на меня, будто я была каким-то невиданным существом. В конце концов она разразилась довольным кудахтающим смехом, который перешел в бронхиальный кашель (сколько раз я слышала, как бедняжка Вин смеялась так сильно, что начинала кашлять; то же было и с Китти Диксон-Родд. Муж и многие ее друзья ласково называли ее Китс. По-видимому, у этой полногрудой женщины были больные бронхи).

– Боже милосердный, да ты – презабавная малышка, – наконец вымолвила она, прижимая платок к губам. – Какая речь! Такая крошка, а умеешь настоять на своем. Стоит тут и, понимаете ли, защищает свои права. Ха-ха-ха! Да к тому же ты еще и очень мила, маленькая моя глупышка.

– Ах, так, – тихо сказала я, вконец разозлившись. – Если вы считаете, что я глупая и что я ребенок, мне лучше поскорее уйти отсюда.

– Ну-ну, не сердись. Расскажи о себе еще что-нибудь. Я тебя не съем. Иди сюда. Садись…

Миссис Диксон-Родд уселась на кушетку и жестом указала мне на мягкое сиденье рядом. Ее пухлое лицо раскраснелось. Казалось, мое замешательство доставляет ей удовольствие.

– Иди сюда, садись, дитя мое, – повторила она.

Я села. Она обрушила на меня целый водопад вопросов. Мало-помалу она вытянула из меня всю историю моей жизни, узнав о доме в Норвуде, об учебе в Уимблдоне и о моей жизни после монастыря. Когда я закончила, она больше не смеялась. Ее маленькие глазки потухли, и удивительно мягким голосом она сказала:

– Боже милосердный, несчастная ты моя деточка! Какая жуткая судьба! Никогда не слышала ничего подобного. И я верю каждому твоему слову. Я никогда не видела таких глаз. Да, человек с такими глазами не может лгать.

Я слабо улыбнулась и подтвердила ее предположение.

– Не знаю только, следует ли тебе позволять быть секретарем у Дикса. У тебя такие глаза! Ты будешь отвлекать его от работы. Ты ведь знаешь, глаза – это его специальность!

– О, миссис Диксон-Родд» пожалуйста… – начала я. Но она прервала меня:

– Ну вот, ты опять сердишься. Теперь тебе придется привыкать к шуткам Китс. Она вечно всех поддразнивает.

Мои глаза наполнились слезами.

– Значит, я буду у вас работать? Вы берете меня?

К моему удивлению и еще большему смущению, я очутилась в объятиях миссис Диксон-Родд. Уткнувшись лицом в ее мягкую грудь, я заливала слезами ее кружевные оборки и жемчуга; я вдыхала запах фиалок, который странным образом напомнил мне маму.

Да, я просто опозорилась. Взять и расплакаться под конец. И Китти Диксон-Родд рыдала вместе со мной. Она сказала, что я буду у них работать, а она заменит мне мать. А потом появился знаменитый окулист, он стоял, с крайним удивлением наблюдая, как его жена и будущая секретарша, рыдая, обнимают друг друга. После всего этого мы начали смеяться, и у меня сразу поднялось настроение, потому что я поняла, что судьба еще раз повернулась ко мне лицом. Я получу первоклассное место. Я буду жить в хорошем доме и трудиться для двух самых прекрасных людей, каких я когда-либо встречала (и вряд ли еще встречу).

В необычайном возбуждении я поспешила к Уокерам, чтобы сообщить им эту радостную новость. Мы договорились с мистером Диксон-Роддом, что я приступлю к своим обязанностям со следующей недели. Окулист выдал мне жалованье за неделю вперед, чтобы я купила себе рабочую одежду. Я уже видела свою комнату (она показалась мне просто замечательной, хотя и была расположена на верхнем этаже. Из окон видны были окрестности Уимпл-стрит – самого аристократического района).

Как и весь дом Диксон-Роддов, эта комната была со вкусом обставлена. Я обратила внимание на мебельный гарнитур работы Чиппендейла[4] и мягкую кровать (здесь я впервые узнала о существовании пружинных матрацев), прекрасный ковер болотного цвета, зеленые шторы с кремовым рисунком и окно, обрамленное густой тюлевой оборкой. В комнате был и книжный шкаф, и маленькое бюро, за которым я могла работать. Помимо того что я буду печатать на машинке доктора Диксон-Родда все его материалы, я могу в любой момент воспользоваться этой машинкой, если она понадобится лично мне. У меня будет много свободного времени, вторая половина дня по субботам и все воскресенье, когда Диксон-Родды будут уезжать в свой загородный дом на берегу реки, в Хенли, где они обычно проводят выходные.

Мне представлялось, что я буду жить в роскоши. Как все это было не похоже на жизнь в монастырском приюте, или в бедном, холодном пансионе старушки Вин, или в ужасных комнатах мисс Пардью.

Я побежала к Уокерам, меня просто распирало от желания рассказать им, как мне повезло.

Но ни Кэтлин, ни ее матери, ни Пом не было дома. Когда я вбежала в гостиную, то увидела высокого, широкоплечего молодого человека с курчавыми волосами и красивыми голубыми глазами. Он поднялся мне навстречу с дивана, где, уютно расположившись и подложив руки под голову, слушал танцевальную музыку по радио.

Юноша вопросительно взглянул на меня. Я посмотрела на него снизу вверх и сказала:

– А я вас узнала. Вы Пат, брат Кэт.